Мы перелезаем через каменное ограждение и, держась за руки, балансируем, шагая по валунам, которые ведут к пляжу. Доходим до того места, где накатывающие волны делают песок вязким и темным и оставляют пенный след, словно подпись.
Яннеке права. Я не случайно решил сюда прийти. Легко говорить у моря, где благодаря волнам и ветру твой голос становится тише и как будто менее весомым. Это ослабляет давление. Хотя бы частично.
– Начни с начала, – просит Билли. – Где вы познакомились?
– В дневном стационаре для психически нездоровых детей. Представь себе своего рода школу, где в первую очередь учишься жить со своими отклонениями. Мама привела меня туда сразу после того, как переехала с нами в Ливерпуль. Люк появился через пару дней после меня. В первый день он попытался меня побить. Он подбил мне глаз, я сломал ему нос. На второй день нас обоих наказали, а на третий мы сдружились против доктора и педагога-дефектолога. Мы были одного возраста, любили игры на приставках, музыку и футбол. Оба страдали от депрессивного расстройства, хоть и разными типами. Этот диагноз редко ставят детям. Когда у тебя депрессия в десять лет, ты одинок, как человек на Луне. Но вдруг появился тот, кто понимал, почему я замолкал. Люк обрел во мне того, кто знал причины его агрессии. Того, кто не просто объяснял их диагнозом, но и мог сопереживать, потому что сам чувствовал то же самое. Внезапно мы стали нормальными в чужих глазах; впервые стали двумя нормальными мальчишками. Мы стали друзьями, лучшими. Даже больше, мы стали братьями.
– Звучит замечательно.
– Это было идиотизмом. И не только потому, что мы натворили много дерьма. Конечно, здорово найти человека, который знает о том, что ты никому не можешь объяснить. Мрачную пустоту, разочарование, безнадежность. Однако у этого есть своя цена. Ты не можешь стать опорой для другого, если сам нетвердо стоишь на ногах, понимаешь? Меня доводили приступы агрессии Люка, а мои плохие фазы приводили Люка в еще бо́льшую ярость.
– Значит, неправда, что вместе трудные времена пережить легче?
– Нет. Вы просто падаете вместе. Это не отменяет ни падение, ни удар, за исключением того обстоятельства, что ты не один. И в то же время осознаешь, что тянешь за собой другого. Вероятно, вдвоем вы становитесь тяжелее – падаете быстрее, ударяетесь больнее. Кто знает. Мы были катастрофой друг для друга. Поэтому наши семьи не особо радовались нашей дружбе.
– Дай угадаю, – говорит Билли. – Это лишь сплотило вас сильнее?
– Само собой. Мы плевали на предостережения и делали все, что, как нам казалось, мы хотели. В самые ужасные свои годы, примерно в пятнадцать или шестнадцать лет, я был твердо убежден, что без Люка покончил бы с собой раз десять. И не мог понять, что столько же раз чуть не сделал это именно из-за него.
Билли медленно дышит через приоткрытый рот, и я подумываю отдать ей зонтик, на случай если теперь он нужен ей. И не делаю это только потому, что уже слишком поздно для бумажных зонтиков.
– Мы поступили в один университет, изучали музыку и сняли квартиру на двоих, когда моя мать уехала обратно в Лондон. Тогда мы считали, что нашли свой способ выжить. Люк всегда тянул меня за собой, знаешь? Из нас двоих он всегда был сильнее. Был тем, кто становился упрямым, громким и агрессивным, когда начинались грозы, и никогда не сдавался. Он проводил нас обоих через самые сложные фазы, и мои, и его. Без него… – Я горько улыбаюсь от воспоминания о том, как он почти силой сажал меня за фортепьяно или совал ручку в стиснутые пальцы. – Люк воспринимал депрессию как обратную сторону творчества, – продолжаю я и, оглядываясь назад, не могу поверить, какими идиотами мы были. – Как двигатель, который заставляет нас усердно работать. Как цену, которую мы должны платить за музыку. Я писал песни, сидя за фортепьяно, а Люк пел их и играл на гитаре. Однажды ночью он сказал, что в беспамятстве мы продали души дьяволу за успех на музыкальном поприще. Так что мы обречены. Люк никогда не верил в Бога или в ад, но тогда это не было похоже на шутку. По-моему, он правда так думал. И… – Я медлю, потому что это звучит как полный бред. Достаточно депрессий, панических атак и глубокой жалости к себе, которые ей предстоит переварить. Не хватало еще, чтобы она считала меня сумасшедшим. С другой стороны, это, возможно, уже и не играет никакой роли. – Мне хотелось в это верить. Так все это, по крайней мере, обретало какой-то смысл, понимаешь?
– Да. Наверное, так тебе казалось, что ты не во власти судьбы, а это твое сознательное решение. Ты чувствовал больше контроля. В вашем хите речь о той сделке и ее последствиях, верно?
