– Всю свою жизнь я держался за единственную мысль: пока справляешься ты, справлюсь и я. И вдруг я остался один, и больше не за что держаться, совсем не за что. Нет больше причин выживать, ни одного аргумента. И вечно лишь один вопрос: как мне справиться, если даже у тебя не хватило сил? Вот что я ненавидел, Люк. Эту часть меня. Не тебя.
Седрик протягивает руку вперед и набирает пригоршню земли, растирает ее между пальцами.
– Правда в том, что я скучаю по тебе, ублюдок, а тебя нет, и это я тоже ненавижу. Но твоя жизнь никогда не сводилась к одной лишь смерти, и какой бы ошибкой она ни была… ты ею не был. Ты никогда не был ошибкой. Ты тронул сердца миллионов людей; сумел разбередить души миллионам и снова их утешить; и будешь продолжать делать это, пока люди выбирают песню, чтобы среди хаоса в груди понять, что чувствуют на самом деле. Твой голос продолжает звучать, пока люди влюбляются, пары впервые целуются, и, Люк, знаешь, недавно пришло письмо от женщины, которая слушала твой голос во время родов. Вот чем ты был и всегда будешь.
Седрик делает глубокий вдох, и я глажу его по спине, однако он еще не закончил и собирается с силами для следующих слов.
– Ну а теперь ты ушел, и я представляю себе, как ты сочиняешь музыку с Эми и Тимом. Может, с… с Честером. А я… я не ушел, и меня подводит голос. Еще нескоро наступит день, когда я проснусь, не думая о том, что реальность – какой-то ненормальный сон и ты все еще здесь. Моменты, когда у меня в голове мелькает мысль, что надо обязательно тебе рассказать о том или об этом… Их становится меньше, и тем не менее они не прекращаются. Но посмотри сюда. Посмотри сюда, наверх… или вниз, со своего мрачного грозового облака… не знаю, куда тебя занесло. Я все еще здесь. Может, мы когда-нибудь увидимся, где бы ты ни был. А до тех пор я буду держаться за то, что скучаю по тебе. Всегда. Потому что способен это вынести. А ты достоин остаться в памяти.
Я вздрагиваю, когда Седрик резко поднимается на ноги. Он помогает мне встать, затем мы кладем свои розы на могилу.
– Люк, – говорит Седрик. – Я бы без колебаний опять стал твоим другом.
Никогда в жизни я столько не плакал.
Глаза болят, как будто в них попал песок. Но взгляд на Билли действует как обезболивающее.
– Спасибо. – Во рту пересохло. – Ты была права.
– Это еще не конец, – заявляет она со слабой улыбкой. – На бразильских похоронах люди вместе выпивают за воспоминания. Ты отвечаешь за память, я – за выпивку.
Я шумно выдыхаю. Будет трудно.
– Почему бы и нет?
Она все продумала. У нее в корзине лежит плед, Билли расстилает его для пикника на траве около могилы Люка. Мы садимся, и она достает из корзинки три тяжелых бокала для виски, а еще бутылку из толстого стекла, доверху наполненную золотистой жидкостью. Щедро плескает из нее в бокалы. И в третий тоже. Как будто мы отмечаем вместе с Люком, и он в любой момент может сделать два шага и присоединиться к нам.
– Расскажи мне о Люке, – просит она и вручает мне стакан.
Я задумываюсь. Перед внутренним взором по-прежнему вспыхивает картинка: он лежит мертвым в ванне. От нее невозможно избавиться. Впрочем, я могу поискать другие и отложить пугающие подальше. Это случилось. Но это не все. Жизнь Люка – это нечто большее, чем его смерть.
– Люк, – начинаю я, – ненавидел посредственность. Еще в школе он с ума сходил, когда ему ставили
Билли улыбается:
– Три звезды.
– Мило, – развеселившись, отвечаю я. – Но Люку сносило крышу.
– За загробную жизнь без посредственности.
– Билли. Какого черта. Что это?
Она улыбается.
– Сойдет. Мне еще садиться за руль. А тебе, вероятно, придется принять антидепрессант. Я не могла предугадать, как все пройдет. Но опьянение ведь происходит в мозге – чем мы сейчас и займемся.
– Ты серьезно перелила холодный чай в бутылку из-под виски?
– Да ты что, – бесхитростно откликается она. – Я заказала у Сойера лучший отвар, какой у него есть. Вкус необычный, да. Но парень знает свое дело, он же профессионал. Расскажи мне больше про Люка.
Я ужасно долго думаю, прежде чем в голову приходит что-то, кроме: «Он мертв». Но потом вспоминаю.
– Смотреть с ним сериалы было настоящим кошмаром. Он постоянно обращал внимание на все логические ошибки и нереалистичные сцены, а иногда досконально рассматривал вещи, которые казались ему особенно странными. Не ради того, чтобы расстроиться из-за ляпа, – он просто хотел понять. Знаешь хоть одного человека, который бы разжевывал сцену в ванной из «Во все тяжкие» с химиком?
Билли разражается хохотом:
– О боже, нет. Это же дико! Сцену в ванной!
–
