– Что еще? – Она подается вперед, и, когда ее взгляд на мгновение перемещается с меня на пустое место на пледе, у меня ненадолго появляется ощущение, будто Люк действительно с нами. Как странно, что за столько месяцев я ни разу не почувствовал того же. Зато чувствую сейчас, когда наконец его отпустил.
– Люк не любил сладкое – даже в детстве.
– Разве есть дети, которые не любят сладкое?
– Знаю, безумие. Его мама при любой возможности пекла ему пироги, потому что он так и не набрался смелости признаться ей, что не ест их.
Она хихикает:
– Дай угадаю, кто их ел!
– Должны же мы были его прикрывать. Для чего… – У меня неожиданно срывается голос, и приходится договорить намного тише. И снова вытереть слезы. – Для чего еще нужны друзья?
Улыбка Билли кажется грустной, ранимой, но в то же время уверенной и ласковой.
– Ты ведь знаешь, что его семья не вычеркивает тебя, да? Наверняка тогда они были потрясены, поэтому не захотели видеть тебя здесь. Но они понимают, что ты занимал важное место в его жизни. Что он занимал и всегда будет занимать важное место в твоей. И что ты заслужил право находиться тут. Не только как кот Шредингера. И
– Откуда ты знаешь? – Неужели она права и опьянение действительно происходит только у нас в голове? Потому что именно так я себя и чувствую. Тело отяжелело, а на душе сильно полегчало. Появилась усталость. Такая, которая обещает глубокий, спокойный сон.
А еще бесконечная печаль. Реальная, искренняя, не пустая.
Билли притягивает меня к себе, и на несколько секунд я прячу лицо в ее волосах. Она кончиками пальцев гладит меня по щекам, не чтобы смахнуть слезы, а словно хочет до них дотронуться и убедиться, что они настоящие. Затем опускает глаза на могилу, и я повторяю за ней.
– Посмотри сюда. Почему еще они выбили на его надгробии строчки, которые написал ты? Последнее прощай, которое сказала Люку его семья, – твои слова.
– Тебе надо успокоиться, – уговаривает меня Оливия. Пару дней назад она покрасилась в блондинку и добавила в свой боб розовых прядей, из-за чего, как ни странно, она выглядит как невинный ангел, пока сквозняк на вокзале не взлохмачивает ей волосы, придавая ее голове сходство с наэлектризованной метелкой для пыли. – Если будешь так нервничать, это ударит по желудку, и ты все выходные не слезешь с унитаза.
– Эта идея мне почему-то больше нравится, – ною я. – Как я могла так сглупить? Мне от мысли о знакомстве с мамой Седрика хочется выть от страха. А если она меня возненавидит?
– Никто, – отвечает подруга, выделяя каждое слово, – тебя не ненавидит.
– Никто, кроме моего отца, – парирую я. – Как я только додумалась попросить его о встрече? Сколько тупых идей в принципе может прийти в голову одного человека?
Ливи крепко меня обнимает.
– Давно пора. И в отличие от него ты это понимаешь. Когда ты с ним увидишься?
– Завтра в обед. После завтрака мы с Эмили пройдемся по магазинам. – Надеюсь, хотя бы это мне удастся сделать, не обливаясь по́том. – Затем Эмили встретится с подружкой, которая вечером пойдет с нами на демонстрацию против брексита. А я – с папой. Он выбрал кафе, так что я почти верю, что он собирается прийти.
– Даже самый упрямый болван рано или поздно осознает, что совершил ошибку.
Я натянуто улыбаюсь, но боюсь, все будет не так просто. Весьма вероятно, наш разговор вновь закончится тем, что он забросает меня упреками и осудит за все, что я делаю, чем наслаждаюсь и что люблю.
– Билли. – С грохотом подъезжает поезд Ливи, и мы отходим на пару шагов. На выходные она едет в небольшое путешествие в Эдинбург, где собирается встретиться с девчонками, с которыми познакомилась у Сойера. – Если станет плохо, уйдешь. Ты не обязана это терпеть. Думай о том, чего ты достигла. О том, что тебя приняли!
Я киваю. Хорошо, что она мне напомнила. Это до сих пор кажется невероятным – как мыльный пузырь, – как будто достаточно одного неверного движения, чтобы он лопнул. Но у меня есть доказательство: черным по белому на красивой качественной бумаге. С первого августа я ассистент куратора в Музее Мэри Эннинг. Они на самом деле меня приняли!
– Можешь купить в Лондоне туфли для работы. И если твой отец поведет себя как скотина, врежешь ему ими по морде. Или сходишь за Седриком, чтобы он это сделал. – Она быстро бросает взгляд на часы, висящие у нас над головами. – Как он, кстати? Родители Люка ему перезвонили?
Я опять с облегчением киваю. Мать Люка повесила трубку, когда три дня назад он позвонил ей в первый раз, однако, вместо того чтобы отчаиваться, Седрик решил просто подождать. И вчера раздался звонок.
