Венчала глыбу маленькая, почти незаметная со стороны точка – поверх каменного уступа там лежал изломанный, развороченный остов «Раптора-8». Его по случайности пригвоздило антигравитацией, но теперь поле сместилось и потянуло его вбок. «Раптор» нехотя кувыркнулся с каменной гряды, на которой застрял, и поехал по грунту. Его очень быстро закрутило кубарем. Он молотил собой по грунту, крушил солнечные электростанции, трубопровод, ускорялся наравне с Аристиллом. И тут воплотился в жизнь ночной кошмар средневекового матроса: корабль достиг края мира.
Искореженный ком алюминия и стали кувыркнулся последний раз – и не нашел под собой опоры. Его сорвало с кромки, свободно закрутив.
Корабль канул в безвоздушную бездну.
Он падал.
Падал.
И никто не наблюдал за его крушением. Ни вживую, ни по камерам, ни даже Гамма через сенсоры.
Один только спутник МК через минуту навел объективы, но рассматривать уже было нечего, поскольку «Раптор» разметало поверх завалов, крошева и камней бесформенным ломом.
А в вышине Аристилл продолжал свое вознесение.
Рестиво не мог отвести глаз от консоли.
Его повергло в благоговейную дрожь.
Даже с такого расстояния зрелище захватывало дух. Напрочь лишало дара речи.
Город – целый город! – поднял себя в небо. В древности такой же трепет внушали пирамиды. Так завораживает вид земных мегаполисов с орбиты. Рестиво так же в детстве созерцал величественный собор и вживую наблюдал за разливом Миссисипи.
Неостановимая сила. Почти божественная мощь.
Рестиво попытался стряхнуть с себя трепет и оцепенение, но они все никак не отступали.
На ум пришло, как в детстве читал про освоение Западного полушария, про первую американскую космическую программу, про постройку плотин и осущение болот, про то, как ради руды ровняли с землей горы и выплавляли сталь для мостов и небоскребов.
Еще до рождения Рестиво в людях иссякла тяга к масштабным свершениям. Как же так? Почему?
Однако экспаты ее сохранили. Мыслили на старый лад, мыслили смело.
На его глазах город взбирался к звездам.
Нет, «смело» не подходит. Экспаты мыслили дерзко.
Куда теперь полетит Аристилл? Как будет…
– Генерал, сэр!
Его вернуло к действительности.
– Что?
– Опасность столкновения!
Рестиво крутанул головой к штурманской консоли, где экран перечерчивали девять красных линий – траектории девяти «Рапторов». Там же широкой желтой полосой был обозначен путь… города, корабля? На глазах генерала полоса изогнулась дугой наперерез пучка красных линий, которые тут же замигали.
– Разрешите изменить траекторию?
– Естественно!
Загудело пронзительнее, появился крен. Через миг стали отрывисто перерыкиваться реактивные маневровые двигатели. Рестиво следил за линией на консоли, которая все изгибалась, изгибалась, но никак не могла разойтись с желтой полосой. Тут спохватились и на других «Рапторах» – те тоже один за другим стали перекладывать курс. Рестиво сжал почти вековой подлокотник, пальцы укололо песчинками.
Аристилл сметет собой «Рапторы».
Не спастись.
Расчеты не врут: у трех кораблей траектория с ним пересечется, в том числе у первого. Едва-едва у самого края, но что с того? Удара не миновать. Скорость сближения почти километр в секунду. Кораблю конец. Экипажу конец. Рестиво конец. Он покатал эту мысль в уме. Вот-вот погибнет – что чувствует? Да ничего. Именно так, в голове пусто. Операция провалилась с оглушительным треском, с обеих сторон погибли славные люди. Что изменит смерть командира? Точку поставит, и только.
Быть может, и к лучшему.
Рестиво разжал подлокотник.
Недолго осталось мучиться.
Сквозь бас антигравитационных двигателей рычали маневровые реактивные. Будто от них теперь что-то зависело.
Изображение Аристилла в экране все разрасталось вширь, и уже стали различимы детали. На поверхности возле уступа сбило в кучу штук десять-двенадцать желтых экскаваторов. Тянулись конвейерные ленты. Сверкали солнечные электростанции.
Как он близко. Слишком близко.
Чуть-чуть еще потерпеть.
Рестиво непроизвольно опять схватился за подлокотник. Ну, вот и все. Как там было? «Perdoname, padre, porque he…»[5]
Мысли потонули в рокоте. На утробный гул антигравитационных двигателей наложился второй такой же, только громче и мощнее. Два тона сливались в унисон, то нарастали, то камнем вниз, сопротивлялись друг другу. Из этого родилась быстрая напористая пульсация – «биение», смутно вспомнилось слово с давних-давних уроков фортепиано.
На секунду-другую звук возрос до пронзительного писка. Рестиво, морщась, зажал уши – то же и весь мостик. В крике раскрывали рты, но рокочущий бас двигателей перекрывал собой все.
На экране Аристилл стал сдвигаться вбок. Разрыв сокращался, да, но теперь как будто шел наискось.
