Идя от дома на след звука, по длинным хамским отповедям и коротким выкрикам, Джеки замечает, как меняется сначала освещение Вербной. Сверху расстилается чистое звездное небо, какое редко встретишь в пасмурном Петербурге. Потом панельные громады легко уступают место деревьям. Асфальт затопляет трава. Прохожим до этого дела нет, они курят у внезапных урн, сидят на скамейках, вот очередь в дубовое дупло, там старик кричит на воробьев, автобус, в чьих дверях застрял бедняга с тележкой, как ни в чем не бывало едет в пещеру под холмом…
Джеки уходит в потайное место под видимостью города.
Лес редеет, расступается, и под ногами совсем мягко: мох, чавкает топь. Джеки и до этого дела нет, только чувствует – терпи, ты почти увидел. Вдали у болота стоит человек. Или мужчина, или крепкая женщина в агрессивной позе, амазонка чистой воды, и у нее копье. Болото еле-еле отражает луну. Пахнет скверно (говорят, это запах страха, химия человека). Тяжелая тишь. Так молчит земля, не знающая техники, электричество мелькает только в небе… Вот на смутном берегу с той стороны появляются звери. Волк или собака, кошка или большая кошка, птица, медведь… Человек с копьем меняет позу текучим, неуловимым движением. Так двигались люди
Что из этого Бог Хамства?
Это человек, звери, болото? Все сразу?..
Джеки не узнáет.
Во внешнем мире он дошел до обычного кирпичного здания на Коломяжском проспекте. Он в какой-то очереди внутри евроремонта и конторок, и позади него приятная женщина, пахнущая новинкой от Dior, спрашивает мягко: «Молодой человек, вы идете или нет?» Он мешает, он стоит, а надо, допустим, идти. Но Джеки не здесь…
До его плеча дотрагиваются.
Не девушка – кто-то совсем другой.
– Бедный мальчик.
– Что?
– Евгений, – звучит чей-то тяжелый бас, – вы справились.
Когда он ел? До чего он себя довел? Где он?..
Сильная рука высокого мужчины. Если бы Джеки был здесь, он бы увидел черное пальто, гладкое лицо – для забывания, пиратскую повязку на глазу… В очереди решают, что это знакомый молодого человека, все нормально. Его тихо уводят. Шаги. Город должен звучать, но звуки стерты. Джеки устал.
– Кто здесь?
– Я за вами, я вам помогу.
– Как вы меня нашли?
– Гербовая печать стерлась.
– Не понимаю.
– Вы теперь не гражданин, вы не здесь.
– Ладно, – соглашается Джеки, он что-то такое предполагал. – Тогда куда?..
– К Майорову. Расскажете ему, где вы сейчас и что видите. Он достанет это, он разберется с этой штукой, а вы все забудете.
– Бога Хамства? Он извлечет его? Освободит?
– Майоров разберется.
– Это правда?
– Это правда.
– То, что я видел… это было?
– Это было.
Шаги в пустоте, разговоры в пустоте.
– Далеко идти?
– Удобный район, – странно говорит помогающий, – вы знали, что у клиники Алмазова есть вертолетная площадка?
– Мы полетим?
– Мы полетим.
Джеки слабо улыбается.
– Как у «Агаты Кристи»?
– Классом выше.
Джеки мог бы увидеть внешний мир, но он не хочет.
Что он там не видел?
Джеки идет, держась за Каенова.
Слышит лопасти вертолета. Они звучат именно как надо: и туго, и разреженно, и упруго. Такая, знаете, звуковая стробоскопия, фыр-фыр-фыр-фыр. Должна быть широта сцены, много воздуха, бас очерчен и упруг… Вдруг Джеки начинает хохотать, хохотать… Каенов отпускает его локоть, чтобы поймать сильными руками голову Джеки – как мяч – и охватить ее наушниками. Они защитят от шума. Умница-мальчик, бедный мальчик. Это искусный аппарат для твоих ушей… В другой жизни консультант Джеки прикинул бы опытным глазом, сказал бы, что их чаши выточены из дерева на станке ЧПУ, это обработанная лакированная сосна, титановое оголовье, правда пахнут наушники почему-то скипидаром… Но Джеки не скажет.
Вертолет смещается по воображаемой сцене куда надо.
Лиза чихает, платочка с собой нет – она поднимает нос к небу. Случайно замечает странный рисунок на фонарном столбе. Лиза пальчиками оттягивает уголки глаз, линзы еще не надела, видит стилизованное изображение маркером: какой-то заштрихованный кружок, с одной стороны человечек с копьем, что ли, а напротив – разные звери. «Жорик, прикольно, давай папе сфоткаем, – говорит она старому бульдожке, поднимая айфон, – ну не хрипи, сейчас пойдем домой, господи, что ж ты не худеешь…» Жорик отвечает уютным хрипом. На собачьих частотах зашифрована мысль человеческая: «Да, я просто жирный парень в этом жирном мире, да, я дышу вот так: ра-ах-хра-а-а, ра-ах-хра-а-а», и с запечатленной скорбью кожаной мордочки он косолапит еще больше – не столь устойчив своей собачьей пехотой, сколь уперт задом и подвешен передом на поводке сонной хозяйки – так пес трудится над бурой кучей на летнем газоне.