Хозяйка пса – блондинка Лиза в модном спорткомплекте оттенка розовых флоксов. Карман-кенгуру вынашивает IQOS, молочная кожа кроссовок на пышном безе полиуретана, лицо милашки-хостес. Айфон в руке стимулирует дальнейшую эксплуатацию, и Лиза листает ленту, затем наворковывает аудио для мамы. Ну что нового? Ездили на пикник в Курортном, на каршере, машину-то сдали в ремонт, чуть лису не сбили, у Вовы аллергия на пух, а еще нюхала парфюм Вики от Xerjoff за триста двадцать долларов – «Она из Индонезии, мам, в дьютике взяла, гоняет пятый раз, как будто некуда больше!» – и тут Жорик прыжком на туалетный столик сбил флакон, и досвидос – Вика не дотянулась, Лиза охнула – «Я ей должна, мам, как думаешь, на всю цену, такой же? она же сама принесла заценить… ну и что я должна?..» Болтовня в пять тридцать утра; Жорик очень просился в туалет. Голос Лизы истончается, вопросы мечутся хитрым акустическим узором в контуре многоэтажек ЖК «Безоблачный». Двадцать две тысячи квартир, две школы, три детских сада, комфорт-класс, комфорт, да? класс?.. Натягивая поводок, девушка тащит пса, символически шаркающего задними лапами на буквальную кучу; гигиенические пакеты она забыла в другой курточке. Ну еще кружок – и домой. У пса облегчение и легкое недоумение: кто там шумно дышит под козырьком «Еврокебаба»? Что за мужчина – грудь ходуном, кулаки сжаты?
– А убирать я буду? – орет он. – Слышь, сука тупая, это я должен убирать?!
Лиза даже не оборачивается. Умничка все поняла, она проживала такую ситуацию сто раз, подруги говорили сто раз, медиа показали сто раз, она уже в медиа сама, она подбирает Жорика с газона, как мяч в регби, и по прямой трусит к парадной, чудом не цепляясь петлей поводка за ограду газона, маме отбой. Затравленный взгляд вверх: Вова не спит, глядит в окно кухни: да – угроза жене, да – влезть в кеды и с голым торсом в лифт, пусть орущий мужик тот и стоит на месте, чуть покачиваясь…
Мужика зовут Саня. Он приехал из Соликамска, устроился в ЖК «Безоблачный» в съемную студию, посуточно, а зема его здесь кинул – на стройку Саню не взяли. Поэтому Саня помыкался, увидел одно объявление и разгрузил вагон «Жигулевского»; ему выдали две баклахи сверху трех косарей. Тяжелые сутки выдались у Сани, но начались они счастливо. Отоспавшись после пива, он двинул в центр, зевал и тер глаза, ошивался в толпе на Невском, кивал в такт уличным рокерам, днем от безделья вдруг завернул на Мойку, опа – Музей печати, раз жара и двести рублей не жалко – можно зайти. А там с порога Саня узнал Урганта: издалека, со спины, по голосу. Тот стоял во всем черном и в бейсболке, спрашивал, приглушая свой фирменный баритон, какие-то эстампные издания в магазинчике у кассы. Саня пошел к кассирше, надо бы посмотреть тогда музей, а та в экстазе прошептала: «Видите, какие к нам люди ходят! Ведущие!..» Саня отправил эсэмэску маме: «Урганта видел, высокий пипец, а музей так себе. И чего он шляется тут?» – а мать ответила: «Дурень. "Алые паруса" сегодня». Ого, подумал Саня, может, найдет кого сегодня, затусит?..
Саня дождался вечера, устал, ходил беспокойный и сморщенный от оглушительной радости «Алых парусов», в толпе было одиноко, он хотел жить полной жизнью, но позвоночник был против, и одна баба в кожаной юбке в «Толстом фраере», выслушав про его терки с братом и встречу с Ургантом, сказала, что Саня, конечно, не дурак и стать у него, видно, есть, но компанию дать ему она не может, потому что – видишь столик? – ее охотно там ждут, пьют разливной «Гримберген», заказывают мясо гриль на компанию, а у Сани только сухарики с чесноком и дырка в подмышке фланелевой рубашки. Она, конечно, иначе сказала. Но он так услышал. А потом понеслось: да ладно – нет, ну слышь – нет, отстань, пожалуйста… отвали, я сказала!.. Бывалый бармен применяет захват и силовое перемещение клиента. Саня автоматически отдает ему купюру из заднего кармана, виноват-виноват, не бей, отпусти, и роняет, не замечая, проездной на метро. Это все потому, что я приезжий, думает Саня, все секут, что я приезжий, и он плетется до моста по красивым улицам, названия которых он забыл, да еще мост, оказывается, разведен во имя белой ночи, и какие-то малолетки, эти питерские хипстеры среднего пола, танцуют у вечного огня для тик-тока. Саня тщетно пытается их догнать, ковыляет, они успевают снять этот кринж, выложить вайн в инсту[7], прежде чем поясницу грузчика прихватывает, и он ждет пяти утра, клюя носом и скрючившись на скамейке, когда берега снова сойдутся, и тащится долго в этот муравейник, в съемную хату, и видит эту блондинку, этого пса, его кучу. Он в Соликамске никогда не был против собачьих куч.
Но теперь-то он в культурной столице.
– Ты чо сказал, сука?! – подбегает Вова.