Если женщина, будь она хоть порядочной, хоть порочной, к чему-нибудь приобыкла, отстать от этого ей не легко; вот почему, сжившись за долгое время со своей привычкой, она не расстанется с нею до конца своих дней. Поэтому я собираюсь рассказать вам об одном случае, приключившемся с некоей вдовушкой, которая, привыкнув пребывать в грязном распутстве, никак не могла с ним покончить и, больше того, искусно подстроив подвох собственному сыну, почтительно и мягко её укорявшему, не отступилась от своих злонамеренных побуждений, как это станет для вас очевидным из содержания моего рассказа.
Итак, милые дамы, в недавнее время, о чём вы, может быть, уже слышали, в роскошном и знаменитом городе Венеции жила одна вдовушка по имени Полиссена, женщина цветущего возраста, собою красавица, но происхождения низкого. Имела она от покойного мужа сына, прозывавшегося Панфильо, юношу способного и старательного, примерной жизни и похвальных нравов, и был он золотых дел мастером. И так как Полиссена, о чём я сказала выше, была женщина молодая, прелестная и привлекательная, многие мужчины, и среди них виднейшие в городе, ухаживали за нею и усиленно её домогались. И, так как ей уже довелось отведать мирских радостей и сладостных восторгов любви, она легко уступала желаниям тех, кто её домогался, и отдавалась им душою и телом. Будучи самой пылкостью, она не довольствовалась одним или двумя возлюбленными, что было бы проступком, простительным для женщины молодой и недавно овдовевшей, но щедро дарила свою благосклонность всякому, жаждавшему её объятий, не щадя ни собственной чести, ни чести покойного мужа. Панфильо, знавший об этом не потому, чтобы он ей потакал, но так как догадывался о дурном поведении матери, очень сокрушался и испытывал тяжкие душевные муки и скорбь, каковые не мог бы не ощущать всякий разумный и порядочный человек.
И вот, терзаемый этой душевною пыткой и не имея сил дольше терпеть такой срам и позор, он великое множество раз принимал решение убить свою мать. Но, поразмыслив над тем, что он обязан своею жизнью не кому иному, как ей, Панфильо отказался от жестокого своего намерения и захотел попытаться, не сможет ли он образумить её и побудить оставить столь неправедный образ жизни. Поэтому, выбрав как-то раз подходящее время, он сел возле матери и ласково обратился к ней с такими словами: "Обожаемая и высокочтимая матушка, не без мучительной боли и такой же печали я сел тут рядом с вами и тешу себя надеждой, что вы дозволите мне высказать то, что до этого часа я таил у себя в душе. В прошлом я знавал вас рассудительной, благоразумной, осмотрительной, но теперь вижу вас безрассуднейшей и хотел бы - про то ведает один бог - оказаться столь же далеко от вас, сколь близко я нахожусь сейчас. Насколько я способен понять, вы ведёте самую что ни на есть порочную жизнь, позорящую и вас и доброе имя моего покойного отца и супруга вашего.
И если вам угодно пренебрегать собственной честью, то, по крайней мере, подумайте обо мне - ведь я ваш единственный сын, на которого вы можете твёрдо надеяться, что он станет подлинной и верной опорою вашей старости". Выслушав слова сына, мать посмеялась над ними и продолжала жить как ей нравилось. Убедившись, что мать нисколько не послушалась его ласковых слов, Панфильо решил больше не заговаривать с нею об этом, но предоставить ей поступать по своему усмотрению. Прошло немного дней, и Панфильо, на свою беду, схватил такую чесотку, которая походила чуть ли не на проказу, и, так как стояли сильные холода, он не мог от неё излечиться. И вот славный Панфильо стал проводить вечера у огня и, мучимый чесоточным зудом, непрерывно чесался, и, чем больше проникал в него жар от огня, тем больше в его жилах разогревалась кровь и тем сильнее возрастал его зуд. Как-то, когда Панфильо в один из вечеров сидел у огня и с величайшим наслаждением скрёб свою коросту, явился один из любовников матери, и в присутствии сына они долго вели любовные разговоры. Не говоря уже о докучной и мучительной почесухе, которая его нещадно терзала, лицезрение матери вместе с любовником повергло беднягу в уныние и тоску.
