Затем, укорив мужа за легкомыслие, навлёкшее на него столь большую опасность, она стала мягко и ласково его утешать, прося успокоиться и обещая уладить всё таким образом, что он будет избавлен от смертельной опасности. Занялся следующий день, и жена Сандро, взяв одежду мужа, надела её на себя, водрузив, сверх того, на голову мужнин колпак. Отправившись в поле с быками и сохой, она принялась пахать землю, поджидая прихода Касторьо. Немного спустя тот предстал перед нею и, сочтя, что жена Сандро - сам Сандро, занятый пахотой, проговорил: "Сандро, я чувствую, что умру, если ты мне не поможешь. Надрез, который ты сделал, ещё не зажил; больше того, он загноился и издаёт такое зловоние, что я очень боюсь за себя, и, если ты не окажешь мне помощи, мне предстоит вскоре увидеть конец моей жизни". Жена Сандро, казавшаяся им самим, ответила на это: "Дайте мне только взглянуть на надрез, а там мы что-нибудь да придумаем". Задрав рубашку, Касторьо показал свою рану, от которой уже нестерпимо несло.
Рассмотрев её, жена Сандро рассмеялась и сказала: "Вы страшитесь смерти, Касторьо, и думаете, что ваш случай неизлечим; разумеется, вы ошибаетесь, ибо надрез, который был сделан некогда мне, больше вашего и ещё тоже не зажил, да и несёт от него посильней, чем от вашей раны, и тем не менее вы видите меня толстым, румяным и свежим, как лилия. И, чтобы вы поверили тому, что я говорю, покажу вам, пожалуй, свою не зажившую ещё рану". Стоя одной ногой на земле и поставив другую на ручку сохи, она приподняла вверх одежду и, приглушённо выпалив задом, наклонилась и показала Касторьо свою открытую рану. Убедившись, что надрез Сандро больше, чем его собственный, и что за столь длительный срок он не зажил, учуяв носом доносившийся до него тяжкий дух, а также дивясь тому, что у Сандро отрезано и его мужское отличие, Касторьо несколько взбодрился и притерпелся и к своей боли и к исходившему от него зловонию. А в скором времени бедняжка и вовсе оправился и растолстел, к чему так страстно стремился.
Дамы вдоволь посмеялись над оставшимся без яичек Касторьо, но ещё больше смеялись мужчины, припоминая, как жена Сандро показала Касторьо своё естество, выдав себя за Сандро, который будто бы был лишён не только яичек, но и своего мужского отличия. И, так как никто не мог удержаться от возобновлявшихся приступов смеха, Синьора, захлопав в ладоши, заставила всех замолчать и отдала повеление Ариадне последовать установленному порядку, огласив занимательную загадку, и та, дабы не оказаться хуже других прочитала такое:
Предложенная Ариадной загадка показалась слушателям несколько непристойной. Обрушив на Ариадну резкие слова порицания, Синьора явственно показала, что она немало разгневалась на неё. Но та, как всегда остроумная и находчивая, улыбаясь, проговорила в ответ: "Синьора, вы напрасно разгневались на меня, ибо загадка моя рассчитана на то, чтобы вызвать весёлый смех, и в ней нет ничего неприличного. Когда вы хотите поставить больному клистир, не велите ли вы ему лечь ничком, то есть животом вниз? Не берёте ли затем в руки потребный предмет, то есть клистир, и не вставляете ли его в отверстие? И, так как больному ваши действия не очень-то по душе, не говорите ли вы ему, чтобы он не ёрзал. И разве по окончании вливания у него не наполняется живот? Таким образом, моя загадка вовсе не так неприлична, какой вы её сочли". Выслушав и поняв превосходное объяснение забавной рагадки, Синьора успокоилась и разрешила девицам беспрепятственно говорить всё, что они пожелают, не опасаясь порицания и упрёков. Катеруцца, которой жребий предуказал рассказывать в эту ночь третьей по счету, увидев, что Синьора вполне успокоилась и не станет её останавливать, живо и весело приступила к изложению своей сказки, говоря так.
