Но, зная, что ты трудишься в мастерской целый день до наступления ночной темноты, и видя, как проклятая чесотка тебя измотала и что, изнурённый ею, ты едва жив, я глубоко сокрушаюсь. Вот почему, движимая состраданьем к тебе, я захотела побаловать тебя кое-какими лакомыми блюдами, дабы ты мог прийти на помощь природе и с большей стойкостью сопротивляться мукам чесотки, которую ты переносишь". Панфильо, который был молод, зелен и простодушен, не усмотрел в словах матери хитрости, того, что змея притаилась среди прелестных цветов, но, сев за стол у огня, принялся с удовольствием есть и с охотою пить. Между тем коварная и злокозненная мать то помешивала дрова и раздувала огонь, чтобы он пылал ярче, то протягивала сыну приправленную пряностями подливку, дабы, разгорячённый пищей и жаром огня, он не выдержал и принялся скрести свою коросту. И вот, стоя у огня и набив живот до отвала, Панфильо ощутил такой отчаянный зуд, что ему почудилось, будто он умирает. Однако, перебегая с места на место, корчась и выгибаясь, он, сколько мог, выносил эту пытку.
Солёная и приправленная пряностями еда, греческое вино и жаркий огонь до того разгорячили тело несчастного, что терпеть дольше ему стало невмочь: разорвав на груди одежду, отвязав и спустив чулки, засучив до самых плеч рукава, он принялся чесаться с таким упоением и усердием, что весь покрылся, словно испариной, сочащейся отовсюду кровью, и, повернувшись к матери, которая про себя весело потешалась, громко воскликнул: "Пусть каждый вернётся к своему привычному делу! Пусть каждый вернётся к своему привычному делу!" Мать, убедившись, что она выиграла тяжбу, притворилась, что очень огорчена происшедшим, и сказала сыну такие слова: "Панфильо, что ты безумствуешь? Что ты собираешься сделать? Так-то ты выполняешь своё обещание? Теперь ты не сможешь сетовать на меня, что я не сдержала слова". Всё так же изо всей мочи скребя свою кожу, огорчённый и взволнованный происшедшим, Панфильо ответил: "Пусть, матушка, каждый вернётся к своему привычному делу. Вы будете делать ваши дела, я буду делать мои". С той поры и до этой сын ни разу не осмелился обратиться с укорами к матери, и она снова взялась за старое, занимаясь сбытом своего товара с ещё большим усердием.
Слушателей изрядно позабавила рассказанная Катеруццею сказка. После того как в оживлённой беседе они посмеялись вдосталь, Синьора приказала рассказчице предложить положенную загадку, и та, чтобы не нарушать установленного порядка, улыбаясь, прочла нижеследующее:
Замысловатая загадка, которую прочла Катеруцца, заставила собравшихся поломать голову, чтобы попытаться в ней разобраться. Но после длительных и глубоких раздумий и размышлений не нашлось никого, кто нашёл бы ей верное истолкование. Поэтому умница Катеруцца, видя, что общество озадачено и загадка непонятна, поспешила сказать: "Чтобы не тянуть и не оставлять в недоумении уважаемых дам и кавалеров, скажу, что представляется правильным мне самой, выражая, однако, готовность подчиниться приговору того, кто окажется проницательнее меня. Моя загадка, милые дамы, означает простую перчатку, которая бережёт руку. Впервые надетая, она причиняет вам некоторое стеснение, но потом смиряется, к полнейшему вашему удовольствию". Объяснение хитроумной загадки почтенное общество приняло с явным одобрением. С загадкой было покончено, и Синьора повелела Лауретте, сидевшей рядом с Виченцей, последовать принятому порядку. И та, смело обратив своё милое личико к Бембо, сказала: "Синьор Антоньо, было бы непростительно и даже бесчестьем для нас, если бы вы, который, можно сказать, сама любезность, сама обходительность, не поведали нам с обычным для вас несравнениым изяществом какой-нибудь сказки. Что до меня, то я бы охотно её рассказала, но не могу припомнить ни одной, которая была бы достаточно занимательна и смешна. Поэтому я и прошу вас исполнить мою обязанность вместо меня и за это буду признательна вам до конца моих дней". Бембо, в этот вечер не предполагавший рассказывать, ответил ей так: "Синьора Лауретта, хоть я и считаю себя мало способным для столь сложного дела, тем не менее, поскольку всякая ваша просьба - для меня приказание, я готов принять на себя это трудное поручение и приложу все силы к тому, чтобы, если не полностью, то хотя бы отчасти удовлетворить ваше желание". И, испросив у Синьоры дозволения и согласия, он начал нижеследующее повествование.
