– Ты абсолютно здорова, – сказал он, – и мать твоя была здоровой. Я имею ввиду, что вряд ли она обладала каким-то душевным расстройством. Напомню, я жил с ней в одном подъезде. Она не выглядела больной. К тому же мы видели документы, изучили личные дела этих детей. И не остается сомнений, что они погибли здесь, в приюте. И явно не от эпидемии, несчастных случаев или поголовной сердечной недостаточности. К тому же то, что мы слышали оттуда, – он указал на люк, – это все же не было сквозняком или крысами, как бы сейчас нам этого не хотелось. И сейчас я, взрослый мужик, сижу здесь и до чертиков боюсь отбрасывать эту проклятую крышку.
– Я помогу тебе.
Вдвоем они навалились на огромный, старый, квадратный чугунный люк. У Леши надулась вена на лбу, у Веры что-то болезненно стрельнуло в пояснице, но они справились: они отбросили крышку люка в сторону.
В нос ударил резкий запах сырости и прелости.
– Возьми фонарь, – сказал Алексей Вере, а сам взял в руки штатив с телефоном, который продолжал вести видеозапись, также подсвечивая фонариком.
Они посветили вниз и увидели лестницу, которая уходила до самого пола. Земляного пола.
– Страшно? – спросил Леша. Вера лишь утвердительно закивала в ответ.
Первым спустился Алексей.
– Ты что-то видишь? – окрикнула его сверху Вера.
– Бери лопату и спускайся…
– Бери лопату и спускайся, – скомандовал сухой мужской голос.
Василий, служивший при приюте и дворником, и сторожем, и садовником, давно уже не задавал никаких вопросов. Сам он попал в этот приют совсем сопляком сразу после войны, да так в нем и остался. На службу в армию не взяли – эпилептиком был, то и дело в припадках бился. Выпускаться ему было некуда, да и незачем: здесь и кров, и еда, и какая-никакая, а работа. Так и жил Василий здесь с сорок шестого года. В пятьдесят восьмом, когда пора ему было покидать приют, устроился сторожем, с тех пор и обитал здесь, пока при очередном припадке в двухтысячном году не упал да об батарею головой не ударился. Тогда и помер.
А до того исправно копал с самого семьдесят седьмого года. Копал да помалкивал, потому что доктор ему приплачивал за то щедро. А Ваське то что? – ямку выкопал, сверток уже замотанный туда положил да земелькой присыпал. Что он сделает? Кому он расскажет? Это уже было не его ума дело. А расскажет кому – так не поверят. Он ведь – кто? – детдомовец, дворник простой, который по выходным в сарае интернатовском самогон гонит. Разболтается если – дело замнут так и так, а копателя другого найдут. Еще и, того гляди, самого тут же прикопают.
Когда Василий преставился, копать несподручно было, хоть и выпало всего раз это делать. Васька то знал каждый угол, каждый холмик. Знал, куда можно лопату в землю вгонять, а куда уже не стоит…
– Спускаюсь, – хрипло ответил Василий.
Уже не молодой, высохший дед, что выглядел намного старше, чем было на самом деле, а он все копал… Сверток уже лежал на земле, спуск тела в погреб Василию не доверяли. Ямка (могилами он никогда их не называл) уже была приготовлена им с прошлого дня. Сгорбившись, Василий взял тело и, осторожно опустив его, перекрестился.
