Погреб был достаточно большим. Возможно, когда-то давно здесь и вправду хранили продукты: каменные стены свидетельствуют о том, что погреб был построен тогда же, когда и сама усадьба. А вот как-то странно и неравномерно притоптанный пол не вписывался в общую картину.
Вера держала штатив, следя за тем, чтобы Леша был полностью в кадре. Сам же Алексей попробовал копнуть около стены, что расположилась справа от лестницы. Несмотря на холод, царящий под землей, ему было жарко, а по спине бежал пот. Уже опустив лопату в землю второй раз, он понял, что она касается чего-то другого кроме земли. Леша медленно повернул голову к Вере, глядя на нее вопросительным взглядом. Вера лишь молча кивнула, как бы говоря: «Давай». За лопатой вместе с землей наверх потянулась дряхлая, прогнившая ткань, в которой можно было отчетливо разобрать тонкую недлинную кость. Вера подошла ближе, присела на корточки, продолжая снимать, прикрыла рот рукой и заплакала.
– Вызывай полицию, – сказал Алексей.
Вере
«Моя дорогая Верочка.
Прости.
Если ты читаешь это, значит меня уже нет. Я очень надеюсь на то, что каким-то образом ты все же получишь это письмо. Я не рискнула оставлять его в квартире: побоялась, что ты не станешь ее осматривать, и оно попадет к другим людям. Здесь же, даже если ты и не получишь его, по истечению аренды ящика его просто выбросят.
Но, если ты его читаешь, значит ты догадалась проверить, что же открывает маленький ключик на общей связке. Я прошу тебя прочесть до конца, даже если то зло, которое ты на меня держишь, слишком велико. Пожалуйста…
Начну с самого начала. Ты можешь не верить мне, но я никогда не хотела отдавать тебя в интернат. Никогда. Тебя забрали против моей воли, однако, как я поняла потом, тебя это оградило от многих бед.
Дело в твоем отце…
Скорее всего, ты не знаешь, но ты не была моим единственным ребенком. До тебя я родила троих деток: Катюша, Славик, Иришка… Все они умерли совсем малышами. Я не смогу передать ни словами, ни на бумаге той боли, которую я перенесла тогда. Каждый из них унес часть меня с собой.
Когда родилась Катюша, она закричала не сразу. Акушерка сказала мне, что ребенок умер. Однако она все же сделала вдох, и синюшность, которой моя девочка уже успела покрыться, прошла. Но уже на следующее утро она снова стала синеть. Тогда ультразвукового исследования у нас еще не было, но даже на осмотре несколько педиатров сошлись во мнении, что у ребенка тяжелый порок сердца. Нам давали месяц-два. Она прожила три…
Ваш отец тогда уже был хирургом. Я просила его, умоляла помочь, сделать хоть что-то, вылечить нашу девочку, но он лишь констатировал смерть ребенка одним декабрьским утром…
Еще до брака он говорил мне, что с коллегами отдельно от врачебной практики проводят различные эксперименты, пытаясь пересаживать органы одних животных другим. Уверял меня, что скоро медицина дойдет и до того, что пересадка сердца от погибшего человека больному станет рядовой операцией. Я не хотела знать подробностей того, чем он занимается. Мне это было неинтересно. Он был старше меня на пятнадцать лет, уже успел добиться определенных успехов в работе, у него были сформированы свои привычки и образ жизни. Я не хотела на это влиять. Я просто хотела быть женой и матерью.