Когда не стало Кати, твой отец, Толик, напившись после того, как мы ее похоронили, сболтнул очень страшную вещь… Он сказал, что зря мы так быстро подготовили погребение, что дословно: «Она могла спасти чью-то жизнь». Тогда я не совсем поняла, что он имел ввиду. Вернее, я поняла, но отбросила свои догадки, ведь он говорил о нашей дочери.
Затем родился Славик. История повторилась. Все врачи, осматривавшие нашего мальчика, сходились в одном мнении: у ребенка больное сердце. Нам дали меньше года. Несколько раз у него были приступы, которые, я была уверена, он не переживет. Однако он прожил полгода и, как и его старшая сестра, ушел от нас… Но, в отличие от Катюши, было все немного иначе: Славик спал днем и во сне стал синеть. Возможно, это уже был не сон, а потеря сознания из-за гипоксии. Он стал задыхаться, не приходя в себя. Толик схватил его и уехал, как я тогда была уверена – в больницу.
Анатолий, пока Славик был жив, несколько раз говорил о том, что, пожалуй, смог бы пересадить нашему мальчику здоровое сердце от донора, но проблема, как он считал, состояла только в том, что он не имел официального разрешения на подобные операции. Вопрос же, где взять донора, он никогда не поднимал…
Мы знали, что Славик умрет. Это так жутко, странно, необъяснимо: знать, что твоего ребенка скоро не станет, но продолжать кормить его, гулять с ним, купать его, улыбаться ему… Он позвонил домой и сказал, что мальчика больше нет с нами, приказал мне оставаться дома. Сам же вернулся только на следующий день.
Мне не дали проститься с ним. Я не видела его. Мы опустили закрытый гроб в землю, а Толя сказал, что мне не стоит этого видеть. Да, он был прав… Но ребенка я не увидела не потому, что он заботился обо мне, а потому, что я не должна была увидеть то, что он с ним сделал.
Мы часто ругались. Это вполне нормально для любой семьи, но темы для наших скандалов были особенными. Толик пил редко, но если напивался, то так, что я запоминала это надолго. Где-то через пару недель после смерти Славика он в пьяном состоянии рассказал мне, что пытался пересадить нашему мальчику сердце другого ребенка. Вернее, он даже сделал это, но было слишком поздно, и сердце не прижилось. Я бы решила, что это – бред пьяного человека, но он рассказывал все четко с малейшими подробностями. А я сидела, слушала и плакала. Когда я спросила, чье сердце он пытался пересадить Славику, он так удивленно посмотрел на меня и сказал: «Ну как же, как всегда – бесполезного и никому ненужного мусора».
Я обомлела. И не от его цинизма, а от фразы «как всегда». Я знала, что он периодически наведывается в наш местный приют, знала, что у него были какие-то дела с директором заведения в то время. Я не вникала, это было не мое дело. Но в тот вечер мне стало не по себе, и я решила, что должна узнать правду. Толик был слишком пьян, чтобы вспомнить на следующий день, что именно рассказывал мне накануне. И я аккуратно спросила его о том, пробовал ли он проводить подобные операции ранее…
Ох, лучше бы я не спрашивала этого. Он не рассказал мне многого. Он очень разозлился и стал кричать на меня, упрекая в том, что я не ценю то, на что он идет ради семьи. Машина, квартира, новая мебель, дача, купленная им еще до брака – все это, как выразился он сам: нам бы никогда не заиметь, если бы он не занимался тем, чем занимался.
В тот момент я поняла, что пересадка органов давно является делом всей его жизни. Если он и проводил эксперименты на животных, то это было очень давно. Твой отец пересаживал органы здоровых людей больным. А, если говорить точнее: здоровых детей…
– Ты не представляешь, какого труда мне стоит отобрать идеально подходящего, здорового донора, у которого никого нет! – кричал тогда он.
После того дня жизнь для меня разделилась на ДО и ПОСЛЕ. Я навела справки у знала, что в больнице Толик давно не работает. Однако же деньги у нас были. Мы действительно ни в чем не нуждались. Но это были кровавые деньги.
Я не знаю, любил ли он меня, но после смерти Славика, за исключением того разговора, в наших отношениях все было относительно спокойно. Разумеется, я обдумывала то, как уйти от него, но знала, что не решусь. Какая-то часть внутри меня оправдывала его, ведь он пытался спасти нашего сына. Так я размышляла тогда. О том, что страдали другие дети, я старалась не думать.
А потом я узнала, что беременна в третий раз. Я умоляла Бога, чтобы ребенок был здоров, а когда поняла, что сердечко Иринки тоже не в состоянии долго работать, хотела умереть сама. Я обвиняла его, я ругала его. Я говорила вашему отцу, что это он виноват в том, что наши дети рождаются больными, что из-за него Бог отнимает их так рано. Так я думаю и сейчас. Бог наказывал нас за его прегрешения. Это – истинное и заслуженное проклятие, но его проклятие, а не наших несчастных детей… Ох, сколько раз я молила о прощении, сколько свечей я поставила за упокой всех тех, кого он извел… Я рада, что не знаю всей правды, не знаю, кто причастен к его злодеяниям, не знаю, сколько невинных душ на его счету.