I grieve and dare not show my Discontent;I love and yet am forc'd to seem to hate;I do, yet dare not say I ever meant;I seem stark mute but Inwardly do prate.(Печалюсь я, но мне мой долг велитЛюбовь под маской ненависти скрыть,Боль затаить, спокойной быть на видИ слова лишнего не проронить.)Англия нуждалась в литературе, которая отражала бы новый статус языка, и теперь придворным и рыцарям из окружения Елизаветы I выпала честь создания такой литературы на родном языке. На службу литературе был призван поэт-дворянин, владеющий пером так же искусно, как и мечом, и ему теперь предстояло сыграть свою роль в приключениях английского языка. Придворный сочинял ради собственного удовольствия, напоказ, и просто из любви к творчеству; он красовался, играя со словами, стремясь выразить в стихотворной строке себя и обретая в стихах бессмертие.
Идеальным воплощением поэта-придворного был сэр Филип Сидни. Родился этот отважный аристократ в 1554 году в одном из знатнейших семейств Англии, в Пенхерст Плейс, а погиб на поле боя, сражаясь против испанцев в Нидерландах, в возрасте 31 года. Он прославился тем, что отдал флягу с водой другому раненому солдату, сказав при этом: «Твоя нужда больше моей».
К 25 годам Сидни успел поработать послом Елизаветы I за рубежом и опубликовать сборник любовной лирики, непревзойденной по тем временам. В его распоряжении были досуг, богатство, образование, острый ум и желание сделать родной язык темой стихов и трактата о языке под названием «Защита поэзии». Он сочинял музыку и песни и был блистательным поэтом-придворным.
Один из его сонетов представляет собой беседу об английском языке. Это диалог поэта с самим собой о том, может ли сочинение стихов облегчить муки любви, и о том, как его слова воспримут другие люди. В одиннадцатой строке он приказывает своему разуму (wit, внутреннему голосу) умолкнуть, поскольку его мысли (wit, тоже разум) губят его способность писать (wit, снова разум). Но поэт все еще пребывает в сомнениях и размышляет о том, не является ли сочинительство пустой тратой чернил, хотя и надеется, что его слова, возможно, способны передать достоинства Стеллы, его возлюбленной и причины всех его страданий.
Come, let me write. And to what end? To easeA burthen'd heart. How can words ease, which areThe glasses of thy dayly-vexing care?Oft cruel fights well pictur'd-forth do please.Art not asham'd to publish thy disease?Nay, that may breed my fame, it is so rare.But will not wise men thinke thy words fond ware?Then be they close, and so none shall displease.What idler thing then speake and be not hard?What harder thing then smart and not to speake?Peace, foolish wit! With wit my wit is mard.Thus write I, while I doubt to write, and wreakeMy harmes in inks poor losse. Perhaps some findStella's great pow'rs, that so confuse my mind.(Спроси: «Зачем ты пишешь?» – Для покояСердечного! «Но можно ль утолитьСловами муки – муку?» – Может быть,Ведь прелесть есть в изображенье боя!«Не стыдно ли стонать перед толпою?» –Нет, это может славу породить.«Но мудрецы ведь могут осудить?» –Тогда суть мысли я искусно скрою!«Но что глупей, чем вопиять в пустыне?» –Что тяжелей, чем в боли промолчать?Исчез покой, расстроен разум ныне…Пишу, рядя: писать ли? Не писать? –Чернила сякнут, мука не скудеет…Прочтет ли кто, как Стелла мной владеет?![9]) 
