Приключения английского языка полностью

Поэзия и связанное с ней новаторство стали отправной точкой высокого стиля. В «Защите поэзии» Сидни воспевает sound stile (безупречный стиль), не допускающий использования old rustike language (старого нескладного языка). Он утверждает, что поэзии следует стремиться к идеалу, а не копировать реальность. Поэт может украсить мир ярче, чем сама природа: слова способны изменить мир. Для молодых образованных поэтов – кавалеров Англии это был упоительный вызов, и они приняли его. Так поэзия стала испытательным полигоном для английского языка.

Сама жизнь Сидни явила собой пример, внушавший благоговение. Яркая и драматичная, она, казалось, послужила трамплином для его творчества. В Оксфордском словаре английского языка насчитывается 2225 цитат из творчества Филипа Сидни. Ему приписывают множество неологизмов, среди которых bugbear (источник страхов, пугало), dumb-stricken (лишенный дара речи), miniature (миниатюра). Он увлекался соединением слов, рождая такие выразительные образы, как far-fetched (надуманный, отдаленный) и milk-white horses (молочно-белые лошади), eypleasing flowers (радующие глаз цветы) и well-shading trees (деревья с пышной кроной), и более необычные: hony flowing eloquence (медоточивое красноречие), hangworthy necks (шеи, по которым веревка плачет) и long-with-love-acquainted eyes (глаза, давно познавшие любовь).

Он мог смелым выбором неизбитых выражений заставить давно всем известную историю зазвучать по-новому. Так, например, классическая история Купидона, поражающего человека стрелой любви, становится мрачным преступным событием:

Профессор Кэтрин Дункан-Джонс, ведущий специалист по творчеству Филипа Сидни, сказала о поэте и его времени: «Полагаю, было ощущение, что с языком происходят очень своевременные перемены, полностью соответствующие потребности момента, и что язык сохранял свое прошлое, неся в себе множество греческих и латинских, равно как и французских и саксонских следов, но при этом годился для повседневного, „уличного“ применения».

Сидни был убежден, что английский язык и культура могли быть столь же богатыми, как и культура французская, итальянская и даже (не побоявшись назвать врага по имени) испанская. Сидни отлично знал испанскую литературу и культуру, ведь он был крестником самого короля Испании Филиппа и был назван в его честь. Он верил, что на почве английского языка могут и создаваться великие произведения искусства, и вестись повседневные дела. Не надо было прибегать для этого к латыни или к французскому языку дипломатов: английский годился для решения всех важных государственных вопросов.

Он ввел в употребление разнообразные слова и фразы. О возлюбленных супругах сегодня вы повсеместно можете услышать его выражение my better half (моя прекрасная / лучшая половина), ставшее в наши дни комедийным штампом, но для Сидни, как отмечает Дункан-Джонс, наполненное трагизмом. Слово conversation, сегодня благодаря Сидни подразумевающее именно речевое общение, раньше обозначало неопределенного рода отношения между людьми.

Сидни отмечал: «Но что касается благозвучной и надлежащей передачи образов, порожденных умом… что есть завершение мысли… английский стоит наравне с любым другим языком мира» (курсив мой. – М. Б.).

В этом высказывании звучит ощущение ликования, даже победы. В некотором роде благодаря Сидни поэзия – не королевские приказы, не проповеди и даже не сама Библия – именно поэзия стала точкой опоры для английского языка. К началу XVII века поэты – Джон Донн, Томас Кэмпион, Майкл Дрейтон, Бен Джонсон, Джордж Герберт и многие другие – рождали такие строки, как «Меня глазами только пей» (Drinke to me, onely, with thine eyes) Джонсона и «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе» (No man is an Iland) Донна, вошедшие в повседневную речь. Обогащая технику стиха, они одновременно обогащали и английский язык, все более пригодный для самых смелых поэтических и драматических начинаний.