Но разве это может служить оправданием, если ты в гостях? Радушный хозяин не позволял Алексию долго сушить стакан — зеленый поток, направляемый его щедрой рукой в застольные емкости, был бесконечен. И опять Алексий наплевательски отнесся к хлебосольству друга, нагло взбунтовавшись.
— У меня через два часа тренировка. Я пошел спать и прошу меня не беспокоить! — отрезал он, прикрыв свой стакан ладошкой. Затем резко встал из–за стола.
Благо, все застолья происходили в квартире Зюйдостова, ибо на время командировок Алексий останавливался у него. И сейчас ему не надо было куда–то идти, он отправился в отдельную комнату и завалился на кровать, где вырубился. Его сон хоть и был краток, однако красив и лучезарен несбыточной мечтой японского самурая.
Алексию снилось, что он находится на вершине священной японской горы Фудзияма, а вокруг все заливало божественное сияние. Его душа ликовала, а сам он в безукоризненно выглаженном и накрахмаленном кимоно, подпоясанный черным поясом, сидел в ритуальной позе, почтительно склонив голову перед почившими в бозе и живыми кумирами каратэ — Гитин Фунакоси, Акиёси Мацуи, Морихэй Уэсиба, Хидэюки Асихара, Масахико Кимура…
— Ос–с–с!
Возглас «Ос!» с японского языка переводится, как «Терпи!», то есть — терпи все жизненные невзгоды. Это слово также означает прощение, поэтому со временем оно превратилось в приветствие и прощание. Алексий пребывал в торжественно–покорной готовности принять от родоначальников каратэ поощрение или кару — тут уж как повезет. Вдруг, как в кино про восточные единоборства, сверху спустился и принял прямо перед ним боевую стойку один из самых выдающихся представителей боевых искусств, знаменитый мастер и учитель каратэ, обладатель десятого дана, создатель стиля Кёкусинкай, автор многочисленных книг по каратэ, сэнсэй Масутацу Ояма! Алексий в благоговейном поклоне, будто гренку в плошку, обмакнул свое лицо в татами.
— Коннитива Ояма–сама! О–гэнки–дэсу ка?[2] Ос–с–с! — огласил он свой сон полагающимся приветствием.
В его голове тем временем пронеслась мысль: «Какое счастье! Великий мастер и великий учитель явился ко мне собственной персоной! За что же мне выпало такое уважение и почет?»
Тут же единоборец Алексий ощутил в правой руке холодную сталь клинка и с радостным благоговением подумал: «Мастер Ояма дарит мне катану, свой японский меч? Неужели он явился, чтобы наградить меня за многие годы тяжелейших тренировок?»
Азиатское лицо мастера Оямы вдруг приобрело славянские черты, преобразившись в Павла. Тот тряс друга за плечо, выводя из спячки. А подарок мастера Оямы был не чем иным, как рюмкой водки, которую он протягивал Алексию… Более злого разочарования Алексий не испытывал. А тут, как нельзя более некстати, Павел прошептал заплетающимся языком:
— Давай выпьем за величайшего мастера каратэ Масутацу Ояму!
От пронзившей его сердце досады Алексий чуть рюмкой себе харакири не сделал!
— У меня же через полчаса тренировка… — только и смог прошипеть он, еле сдерживаясь.
— Пей, иначе будет плохо, — настаивал Павел.
— Как плохо?
— Как всегда!
По своей доброте Алексий вынужден был подчиниться диктату квартирного хозяина. Хотя успел злорадно помечтать: «Ничего, и у меня будет праздник. Ты только появись на моей улице!».
Завершение семинара имело свое навершие в виде традиционного банкета, организованного в бане. Спиртных напитков заготовили из расчета на семь–восемь часов неспешного культурного времяпрепровождения. Однако в виду цейтнота у интеллигентов–единоборцев на все про все оставалось полтора часа.
Зюйдостов уже успел привести Алексия в необходимую для полета внешнюю форму, оставалось сделать последний штрих — внутренне полирнуть его последним глотком спиртного. Тем более что роза ветров пестрящих наклейками горячительных напитков, выставленных на столе, одним видом вдохновляла на это, а вышколенная команда обслуги бани, расхаживающая в неглиже, — соблазняла.
Да, обслуживающий персонал состоял из полураздетых девиц, хорошеньких как на подбор. Это были исключительно писаные красавицы, уралочки на разный вкус и цвет: высокие и миниатюрные, блондинки и брюнетки, пышки и стройные, говорливые и молчуньи. Не хватало лишь Хозяйки Медной горы. Гостеприимные милашки суетились, щебетали, порхали вокруг такого знаменитого состава купающихся — тренерско–преподавательского, ого! — словно разноцветные колибри. Они присаживались то на тычинку, то на пестик и собирали, собирали нектар с отяжелевших и обезволенных от алкоголя мужчин. А те под их непринужденный щебет готовили главного гостя к отлету, обильно накачивали топливом его заправочные баки. И про себя не забывали. Приятно–ублажающая обстановка бани завлекала, расслабляла, отключала и заставляла забыть все мирское. А времени до обратного отсчета старта оставалось все меньше и меньше, и скоро события перешли в катастрофический цейтнот.
Сколько бы еще продолжалась заправка дорогого гостя горючим, неизвестно. Но тут чей–то истерический возглас «Эврика!» вспорол всеобщее благодушно–расслабленное, совершенно беспамятное настроение.
