Размеры украденного государственного имущества позволяли держать под арестом моего сына, чем и воспользовался начальник Угро по малолетним преступникам. Следователь зачитывал вслух, чтобы не нарушать порядка ознакомления подозреваемого с обвинением. Зачитывание бесконечного списка украденного с завода прервал тот самый начальник Угро по малолеткам. Он ворвался в кабинет, подлетел к следователю, что-то прошептал на ухо и вышел. После чего выражение лица следователя стало более сосредоточенным. Возможно, сам Юлий Цезарь так сосредотачивался, когда делал несколько дел одновременно. Наш «Цезарь» продолжал зачитывать список украденного. При этом теперь ещё шевелил мозгами и по поводу информации от нач. Угро по малолеткам, надо полагать, речь шла о дележе обозначенной мне суммы. Дверь в кабинет снова отворилась, и появился ещё один служащий в штатском, похоже, от начальника всего милицейского отделения. Этот в штатском тоже сказал что-то на ухо нашему следователю и вышел. Наш «Цезарь» теперь потерял былую сосредоточенность, три дела сразу – ну точно многовато. Лицо его озарялось растерянностью. В таком вот состоянии следователь закончил чтение, объявил, что выпускает нас, но с подпиской о невыезде. Дал Володе бумаги на подпись. Бумаг было много, в том числе и подписка. Следователь напрягался, чтобы везде, где надо, стояла подпись подозреваемого, и, пребывая в давящем информационном потоке, забыл взять подписку о невыезде у меня как законного представителя и матери, под чью опеку законно попадал мой сын до суда.
Мы с Вовчиком помчались домой, радуясь свободе. Дома слушали повествования моего сыночка о житие в приёмнике-распределителе. Дедуля был на даче, и слушали рассказы только я и Володина бабуля. Рассказчик проглатывал еду, торопливо говорил в промежутках, и когда еда закончилась, закончился и рассказ. Володя рванул на улицу к друзьям-товарищам, как свободный человек, знающий цену этой самой свободе. А я продолжала рассказывать маме об ужасах и опасностях, которые нам угрожают. Раздумья о выходе из тяжёлой ситуации, в которой мы оказались, были прерваны телефонным звонком. Звонил начальник Угро по малолетним преступникам и так панибратски обронил:
– За твоего малого сам шеф хлопотал. Ты что, ему заплатила?
С языка сорвалось:
– Ещё нет.
– А когда будешь рассчитываться?
– Мне позвонят.
Не знаю, почему отвечала так правдиво, от неожиданности или от неведения закулисных интриг, которые увиделись позже, или ещё какой-то стресс, но почувствовала опасность доверительной вкрадчивости, только повесив трубку. После второго звонка с тем же вопросом появилось ощущение, что телефон прослушивается.
Начальник Угро по малолетним преступникам понял, что вопрос может решиться и без его участия и денег он не получит, хотя очень для этого старался, издеваясь над моим сыном и мною. В плену злобы и хитрости намеревался теперь уличить во взятке шефа, начальника всего отделения милиции. От шефа никто не звонил, надо полагать, тоже прослушивали, затаились. Нач. Угро по малолеткам не унимался. Звонки от него следовали один за другим, словом, бился в истерике. Тема теперь была одна, теперь без вкрадчивого доверия: звонил ли кто для передачи взятки шефу. Напряжение росло и вместе с ним страх. К вечеру, ближе к девяти, последний раз позвонил нач. Угро по малолетним преступникам и, обозлённый происходящим, металлическим голосом попросил завтра к десяти явиться к нему в кабинет.
Вероятность, что моего сыночка не выпустят и он снова попадёт в приёмник-распределитель, не вызывала сомнения. Озлобленный, мстительный самодур обязательно воспользовался бы своей властью, на основании закона, или правильнее, на основании мести, при помощи закона. И нет у нас с Володей защиты, и денег на эту защиту тоже нет. Остаётся бежать.
Нас спасли сто долларов, которые предназначались «доверенному» от шефа, который затаился и своим молчанием подтверждал существование прослушки.
