Для нашего брата натуралиста эти звуки, пожалуй, значат даже больше, чем для знаменитого соотечественника; поэтому выполнять какую-либо работу, слыша их за окном, было решительно невозможно. Я почувствовал, что меня разрывает надвое, и что моя душа разделилась на два лагеря. В тот момент моим самым большим желанием было иметь два полноценных тела, чтобы обе половинки моей души могли заняться каждая своим. И больше чем кому бы то ни было на свете в тот момент я завидовал хамелеону – диковинному существу, известному прежде всего своим умением изменять окраску под цвет окружающей среды. Но это умение – всего лишь физический трюк, в котором хамелеон отнюдь не уникален и которым природа наравне с ним одарила как некоторые существа со спящим сознанием, например куколок, так и существа совершенно безмозглые. Это, так бы молвить, малая загадка хамелеона; большая же загадка – крупнейшая проблема для исследователей психологии животных – заключается в его способности разделить свое сознание, в умении совместить в одном теле две личности, мыслящие и действующие независимо друг от друга. У ваших соседей есть хамелеон? Давайте же зайдем в комнату и присмотримся к нему: вон он сидит на веточке, похожий на деформированную ящерицу или скелет оной, обтянутый бесцветной зернистой кожей, иссохшей до состояния пергамента. А какая удивительная у него голова, чем-то напоминающая нелепое резное изображение в интерьере или на фасаде средневекового храма, с которого на вас глядит не то рыбье, не то жабье лицо с застывшим выражением какого-то утраченного древнего знания. Он абсолютно неподвижен, так что кажется спящим или мертвым, но внимательней присмотревшись, мы обнаружим, что он не только бодрствует и жив, но и что в нем сосуществуют две жизни: каждое полушарие его мозга работает отдельно и занимается своими, так сказать, делами. Это видно из работы его глаз – миниатюрных круглых линз, посаженных на выросты кожи, этакие эластичные шарниры, которые могут подниматься, опускаться и поворачиваться под нужным ему углом. Что-то подобное умеет лошадь, когда двигает ушами, но всё же лошадиные уши направляются синхронно, тогда как каждый глаз хамелеона автономно решает задачу, поставленную перед ним «его» полушарием. Внезапно вам приходит в голову, что вон тот его глаз – точь-в-точь подзорная труба, наведенная на какой-то отдаленный объект, и двигается, кстати, похоже. Проследив за направлением взгляда этого глаза, вы обнаруживаете, что отдаленным объектом является мясная муха, кружащаяся по комнате. Но не думайте, что хамелеону просто любопытно или что он таким образом решил себя немного поразвлечь: он прекрасно знает, что муха – неутомимая путешественница и исследовательница, что избороздив во все концы потолок, избегав вверх и вниз все стены, изучив все картины, она непременно переключится на предметы мебели, и в своем прикладном их исследовании в конце концов прибудет в нужную точку: на полку или стол со стилизованной веткой, на которой кто-то оставил странную не то металлическую, не то деревянную статуэтку то ли божка, то ли монстра, найденную каким-нибудь Флиндерсом Питри[50] на раскопках древнего города, где она тысячи лет пролежала, погребенная в песках. «Как интересно, никогда раньше такого не видела!» – думает любознательная муха. Чтобы рассмотреть всего сфинкса, крохотному туристу лучше всего подойти к нему на сорок-пятьдесят ярдов, чему в мире мухи соответствуют те шесть-восемь дюймов, в которых она замерла перед мордой хамелеона. Достаточно для языка, длиной не уступающего телу. Что касается шарнирного глаза – он так ни разу и не выпустил синюю путешественницу, оставаясь на ней даже тогда, когда взметнулась молния языка и муха исчезла в пасти: прощай, жужжание, и синий промельк, прощай!
И всё это время на той стороне хамелеона существует другой хамелеон, который не то дремлет, не то предается мечтам, а возможно, решает философские вопросы, – как бы то ни было, глаз на той стороне утоплен в голову. Выходит, хамелеонов у нас двое: первый, удобно растянувшись в спаленке, витает в розовых снах, в то время как его приятель, его вторая половинка, вовсю охотится, воплощая в жизнь тонкую стратегию поимки неуловимого летающего лакомства. Однако в любую секунду эти двое, так раздельно мыслящие и столь безразличные к действиям и планам друг друга, могут слиться воедино, и всё тело – от цепкого хвоста до лика горгульи – целиком окажется в подчинении единой воли.
Сейчас мне смешно вспоминать мое мучительное расстройство от осознания того, что я не скроен по примеру хамелеона, но тогда мне было не до смеха. Перст здравого смысла непреклонно указывал на письменный стол, но вместе с тем я слышал настойчивый голос, зовущий из дома, а иначе я пропущу что-то важное, – то, что никогда больше не увижу. О содержании, времени и месте этого важного голос помалкивал, но метод был ясен: выйти за дверь, желательно до самого вечера, быть начеку и смотреть в оба!