Неожиданным побочным эффектом чрезмерной опеки над заморским видом и последующей неуклонной деградации наших лесных угодий стала нелюбовь, которой воспылали к фазану многие любители природы. Хотя и совершенно бессмысленное, это чувство легко объяснимое – то, что холит и лелеет наш враг или мучитель, неизбежно получает долю нашей ненависти. За себя скажу, что мне противен один даже вид полуручных фазанов из заповедников, этих мерзейших созданий – единственных птиц, которым я страстно желаю исчезнуть с лица нашей земли.
Вместе с тем, встречая фазанов там, где они водятся в относительно диком виде, на равных конкурируя со всеми прочими живыми существами, я испытываю острейшее зрительное наслаждение, особенно в октябре и ноябре, когда меняющийся цвет листвы разом превращает привычный мир в подобие зачарованного царства. Каждый год мы ждем этих перемен и знаем, что они у порога, но всякий раз смотрим как впервые, застыв перед чудесным преображением – великолепием стройных буковых лесов на вершинах и склонах холмов; бесчисленными островками дубов на бескрайней равнине Вельда; торжеством вязов, берез и кленов, и древнего узловатого можжевельника, сплошь перевитого пестрым ежевичником и плющом с малахитовыми, салатовыми и серебристо-серыми, как борода старца, листьями. В таких декорациях фазан уже не кажется пришельцем из какой-то яркой страны, по ошибке забредшим в наши леса и разительно не похожим на прочих куриных с их скромной защитной окраской. Здесь он на своем месте. Самое кричащее тропическое оперение не покажется избыточным в пору, когда солнечные лучи до полупрозрачности растапливают истонченные сухие кроны, сверкающие, подобно цветным витражам; а внизу лесную полянку, на которой сидит фазан, устилает ковер из золотисто-желтых, огненно-красных, медных и ярко рдеющих листьев. В эту пору фазан с природой заодно, он часть этого роскошного карнавала, под стать нарядившийся герой, непринужденно плывущий струящейся походкой или застывший во внимании – с натопыренными ушками, подобранной ногой и вытянутой блестящей шеей. Сколько перьев было затуплено в тщетных попытках написать его словесный портрет, что, возможно, удалось одному лишь Рёскину в абзаце, обобщающем окраску всего фазаньего племени.
Оперение их [это уже Рёскин] преимущественно светло-коричневых оттенков, в аккуратную крапинку, которая им идет, у самых красивых видов переходящую в пестроту, напоминающую византийскую напольную мозаику с уходом в тирский пурпур и лазурь, отраженную в глазах смотрящих.
Увы! Как часто испарялся мой восторг, когда, обозрев фазана во всей славе его цветового великолепия после ежегодной линьки на фоне пылающего октябрьского леса, я воздевал взгляд к далеким горизонтам и голубому куполу, видневшимся сквозь истонченную листву. Как любому человеку, хоть раз побывавшему в краях, не знавших ужасов бесконечной истребительной войны против благородных пернатых, в пейзаже мне не хватало большой парящей птицы – орла, или грифа, канюка, или коршуна, или луня, что без видимых усилий парит на распластанных крыльях или всё бóльшими кругами взмывает в зенит, – этого единственного в живой природе инструмента для расширения перспективы, так, что наблюдателю кажется, будто его самого чудесным образом вознесли на огромную высоту, в то время как голубой купол поднимается в какие-то совершенно непостижимые выси. Парящая точка открывает глазу и уму бесконечность и великолепие зримого мира. Без него голубое небо всегда плоско.
И сегодня, с тоской глядя в безжизненные небеса, откуда исчезли большие парящие птицы, мы не вправе забывать эту цену за наше помешательство на искусственном разведении фазанов.