Что касается меня, то я был несказанно рад этой встрече, ведь если бы меня попросили выбрать пернатого визави в этом тихом уединенном месте – одного среди всех видов наших обычных зимних гостей,– думаю, что назвал бы белобровика. Есть несколько причин, которые делают его особенно привлекательным в моих глазах. На мой вкус, из всех дроздов он самый очаровательный: как телосложением, так и расцветкой. Мне дорого всё дроздовое семейство, и, возможно, кем-то из них я восхищаюсь даже больше: взять того же рябинника – голубую трещотку зимы; или дерябу – зычного ветряного петушка, поющего в мокрые и ненастные февральские погоды; или моего любимца черного дрозда – крупную и черную как смоль птицу с золотистым клювом и переливчатым голосом; но сердце мое принадлежит белобровику. Он словно обдает меня лесом и свежестью – думаю, это отчасти потому, что белобровика не принято держать в клетках, и значит, его образ избавлен от унизительных картин и ассоциаций. Он великолепный певец, недаром Линней назвал его «шведским соловьем», но вполную силу и на всю широту своего репертуара он поет только дома, летом, на далеком севере, а посему наши «птицелюбы», или, согласно их новому самоопределению, авикультуристы,– этот мерзейший вид филистеров, способный полюбить птицу лишь за ужасными прутьями гнуснейшего из человеческих изобретений,– не жалуют этого дрозда. Видя белобровика, слыша его голос или просто вспоминая о нем, я мысленно переношусь в благостные картины сельской зимы с ее перелесками да кустарниками с гудящими в них большими стаями этих птиц. Подобно коноплянкам и скворцам, белобровики любят устраивать что-то наподобие концертов, грандиозных музыкальных мистерий или церемониальных танцев в духе корробори[17], во время которых участники дружно чирикают и щебечут на все лады, пока сумерки не позовут их ночевать под полог вечной зелени, на фоне светлого закатного неба кажущейся черной. Видятся мне и другие картины. Порою нежное и мелодичное чириканье белобровика ярко освещает в памяти образы птиц с похожими голосами – дорогих спутников моего детства и юности. Я говорю о магеллановых дроздах, а также о длиннохвостых луговых трупиалах – социальных пернатых с лугов Пампы и Патагонии. В чужие далекие зимы эти птицы темного цвета с алой грудкой и мелодичными голосами заполняли в моем сердце место белобровика в сердцах моих английских ровесников.