Первое ноября на восточном побережье выдалось чудесным. Выходя из дома, я ожидал увидеть серые тучи, гонимые кусачим ветром, и плоское безжизненное пространство, застеленное влажным одеялом тумана, но вместо этого день встретил меня ясным, без единой хмуринки, небом, ярким солнцем и восхитительно теплым, едва колеблющимся воздухом. Лучшей погоды для прогулки по серым плоским солонцам, лежащим между Уэлсом-некст-Си и Стиффки, ноябрь выдумать не мог; а что до несоответствия их облика летнему, то оно с лихвой компенсировалось обаянием безлюдности. В то утро все солонцы принадлежали мне одному, не было даже звуков человеческого присутствия, кроме едва уловимых переливов церковного звона, мелодично скользящих по широким маршам. Даже птиц почти не было. Разве что серая или черная ворона проскользит иногда, зловеще каркая, да с ручья или пруда вспорхнет потревоженный мной галстучник и улетит с печальным диким криком. Пели только жаворонки, их много было в небе, но пели они свою зимнюю песенку – попурри из грубых гортанных звуков, не имеющих ничего общего с их чистой, пронзительной, зовущей летней песней; да и взлетали они нехотя – вспорхнут на сорок пятьдесят ярдов и опустятся вниз.
Со стороны моря горизонт закрывала невысокая гряда дюн, поросших жесткой серо-зеленой травой. Взойдя на нее, я посмотрел вдаль – был низкий прилив, и до самого моря, обозначенного кромкой белой пены, за которой поблескивала вода, на милю простиралась полоса желто-коричневого песка. В этом месте на одной из дюн сохранились руины старого форта береговой охраны, разрушенного морем. Дойдя до них, я расположился на отдых на куче валежника у стены одного из полуразрушенных зданий. Внезапно – прошло две или три минуты – из травы у моих ног выпорхнула какая-то птица и села на ветке валежника всего в трех или четырех ярдах от меня. Белобровик! Усталый путник с севера, он, конечно, прилетел сюда ночью и теперь оправлялся от чудовищной усталости, чтобы продолжить свой перелет – уже вглубь острова. Должно быть, он действительно устал, раз куковал в этом месте один в такую чудесную погоду, когда буквально в нескольких взмахах крыльев за соленым серым маршем лежала зеленая полоска леса, хорошо различимая в синей дымке. Ведь белобровик – социальная птица, и отстать от своих он мог только в том случае, если крылья совсем перестали его держать. К тому же он боится человека, особенно сразу после прилета на незнакомый берег; и вот эта удивительно робкая птица, совершенно одна, сидит в трех или четырех ярдах от меня! По тому, как он подозрительно косится глазом и вздрагивает хвостом и крыльями, было видно, что мое присутствие доставляло ему немалое беспокойство. Раз или два он широко раскрыл клюв, подавая тревожный сигнал – звук, напоминающий долгий, дерущий крик старого доброго дерябы. Но вскоре его беспокойство улеглось, сигналы прекратились, и он притих, продолжая каждые четыре или пять секунд высвистывать тихие мелодичные трели.