И вот он сидит на одной со мной куче валежника, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, нежно и тихо роняет ноты, и в его высвистывании мне слышатся вопросительные интонации, будто он спрашивает меня: «Кто ты такой? Почему рассматриваешь меня с таким любопытством? Что задумал?» В каком-то смысле это был монолог, который я попытался передать ниже человеческим языком: «Что же со мной такое? Из-за какой хвори я не могу полететь за всеми? Как высоко – выше некуда! – солнце, как близко – крылом подать! – зеленая страна! Две минуты над плоским морским болотом – и здравствуй лес и чащи, и зеленые поляны с их влажным застольем. Но лететь боязно. Тссс! Вон черная ворона! Шныряет, вездесущая, по болоту вдоль ручьев, ищет мелких крабов и падаль, оставшихся после прилива. Заметит, как плохо я лечу над самой землей (а я так слаб, что по-другому не смогу), поймет, что я больной отсталыш, бросится в погоню, сердце обомрет, и мне конец. День и ночь минули, с тех пор как я покинул далекую родную землю, где счастливо жил с подругой и детками, где у нас было гнездо в березках и добрые соседи, с которыми мы отправились в это путешествие на юг. Вчера, когда смеркалось, мы были высоко над морем, дул слабый встречный ветер, и воздух, несмотря на высоту, казался необыкновенно тяжелым. Внезапно небо сделалось черным от налетевших туч, и нас враз промочил сильный ливень. Дождь кончился, чернота ушла, и мы увидели, что за время дождя сильно опустились и летим над самым морем – спокойным морем, и небо такое же спокойное, усыпанное бриллиантами звезд, словно в морозную ночь. Звезды отражались под нами, и казалось, что мы летим между двух звездных небес – сверху и снизу. Со страхом глядя в это нижнее небо – неспокойное, мерцающее, черное – я вдруг понял, до чего устал. Стая поднялась выше и еще выше, я попытался взлететь за ней. Время от времени ведущие криками подбадривали отстающих, то тут, то там звучали крики в ответ, но не мои: с того времени как пришла темнота и нас причесало дождем, я как онемел. Порой я пытался раскрыть клюв и крикнуть, но ничего не выходило, порой глаза закрывались прямо на лету, за ними складывались крылья, все чувства отключались и через мгновение я спохватывался, понимая, что падаю, и отчаянно бил крыльями, изо всех сил стараясь пробиться вверх, к остальным. Но что это: внезапное тепло, чувство близкой земли и надежная чернота вместо подвижной, мерцающей воды под нами. В одно мгновение, как камни, мы попадали в высокую прибрежную траву. Какое блаженство – сложить наконец крылья, почувствовать лапками твердую землю, ощутить всего себя под надежной защитой густых стеблей, закрыть уставшие глаза и ничего не чувствовать!
Утром меня разбудили крики наших – трубили сбор, чтобы лететь за болото, в зеленую страну; но ни взлететь, ни даже крикнуть в ответ я не мог. Я снова закрыл глаза и забылся. Когда опять проснулся, солнце стояло высоко. Вокруг не было ни души, все покинули меня, даже моя подруга; но откуда им было знать, что я здесь, под пологом травы. Должно быть, они решили, что раз я не отзываюсь, значит, отбился от стаи еще вчера, когда навалились тучи и дождь прижал нас к морю и когда, по-видимому, многие из стаи, выбившись из сил, попадали и утонули. Ясно, что им нельзя было оставаться на этом голом открытом месте, где вода солона и почти нет корма. Я пробовал раздобыть хоть что-нибудь в корнях травы, когда появился этот человек, и мне пришлось вспорхнуть туда, где я сейчас сижу. Если бы не эта непонятная слабость, я бы мигом улетел от него в великом страхе, ведь мы боимся людей. Мы боимся их даже больше, чем ястребов или черных ворон. Но от этой слабости мне не взлететь, а страх прошел, потому что хотя он и не сводит с меня глаз, но уже ясно, что не имеет дурного умысла».
Закончив эту сумбурную беседу с самим собой, краткий обзор его последних передряг и текущего состояния, он снова попробовал крылья, но вынужден был сесть на ветку в двадцати ярдах от прежнего места, на которой и замер, видимо, надолго, втянув голову и приподняв клюв так, чтобы держать под контролем ярких бусинок всё широкое небо. Теперь ему не составит труда окликнуть пролетающую над ним стайку белобровиков, и, если они услышат его слабые позывные, они, вероятно, спустятся к нему пощебетать и скрасить его одиночество. Так же легко он заметит приближающуюся ворону – рыскающую страшидлу, грозу всех слабых и немощных, и у него будет предостаточно времени, чтобы спрятаться в высокой траве.