Автофургон, рокоча, медленно двинулся по главным аллеям между могилами – и наконец подъехал к нужному месту. Когда они вышли, какие-то люди с любопытством уставились на белый автофургон с фиолетовым трехлопастным винтом в желтом кружке. Барни воспринимал его уже не как трехлопастной винт, а как фиолетовый цветок – трехлепестковую фиалку-мутанта. Может, зеваки подумали, что это белый катафалк, украшенный новым религиозным символом – трехлопастным крестом? Почему бы и нет? Разве люди не делают богов из вещей, помогающих при родах, меняющих жизнь или вызывающих смерть? Почему бы не поклоняться Рентгену, новоявленному радиационному богу? Незримому и завистливому богу, избегающему шума и гама, – тому самому, который, вместо того чтобы метать с небес громы и молнии, втихую рассеивает свою гибельную пыль. Когда-нибудь он вылепит статую бога Рентгена, разбрасывающего своей дланью пыль, сеющего семена смерти и перемен. А у ног его будут страдать люди, распятые на трехлопастных крестах, – символах Облучения, Разрушения и Смерти.
Когда Бендикс с Макнайтом, в капюшонах и опущенных масках, вышли из автофургона и направились к третьему ряду, пятнадцатой могиле, люди, пришедшие почтить память своих усопших родственников и возложить на соседние могилы цветы, подались в стороны. В руках у Бендикса был дозиметр, а на плече у Макнайта висел дезактиватор.
На могиле Теофила Шутарека стояла маленькая деревянная памятная табличка. Устанавливать надгробие было еще рано: сперва должна была уплотниться земля. Барни вспомнил, как на похоронах ему захотелось самому вырезать могильный камень для старика. Дед Тео всегда гордился творениями своего внука. Старик любил рассказывать детишкам сказку про дровосека и кабана, и как-то раз, когда он закончил свой рассказ, Барни (ему тогда было девять лет) вылепил из глины фигурку того самого кабана из сказки. Дед Тео изумился и стал всем ее показывать, приговаривая: «Бронислав вырастет и станет большим художником – великим польским скульптором». А когда отец Барни поднимал его на смех, старик кричал: «Не надо держать меня за старого маразматика. Внучок мой Тео будет вырезать из каменных глыб памятники вроде статуй на Варшавской площади или в Краковском музее. Это будет получше, чем возиться с машинами-развалюхами. Уж он-то прославит фамилию
Да-да, в тот самый день, видя, как гроб со стариком опускают в могилу, и бросив в нее горсть земли, в то время как могильщики засыпали ее лопатами, он и решил, что сам высечет надгробие – барельеф с фигурками героев любимых сказок старика – и вырежет на нем, в углу, фамилию Шутарек: вот бы старик порадовался. Да только отец воспротивился. Потому как решил, что Барни им больше не родня, раз взял себе другое имя.
Об этом он тоже думал, поглядывая через могилу на отца, который избегал его взгляда, и видя, как его огромные мускулы бугрятся под тесной курткой, собравшейся складками у белого ворота сорочки, застегнутого на пуговицу на его могучей шее. Если бы не мать, Барни ни за что не пошел бы на похороны.
Потом отец отдал Стефану ключи от старенького «Доджа» и сказал: «Отвези ее домой. К ужину меня не ждите». И, даже не поздоровавшись с Барни, он грузно заковылял прочь. В душе у Барни проснулись старая злость и обида, но, глядя, как отец едва передвигает ноги, он сменил гнев на милость: ведь его отец потерял своего отца.
Стефан, с ключами от машины в руках, посмотрел на Барни, потом на его мать, и какое-то время они втроем стояли молча. Наконец мать сказала: «Поедем к нам, хоть поешь». И Барни, зная, что отца дома не будет, поехал. Тогда он решил, что все равно сделает деду Тео памятник и надпишет его, потому что ему этого очень хотелось – хотелось сделать дедушке Тео что-нибудь приятное, и плевать, что там себе думает отец: когда-нибудь он все поймет.
Но сейчас, наблюдая, как Бендикс с Макнайтом обследуют свежую могилу с помощью счетчика Гейгера, Барни уже ни в чем не был уверен. Он слышал, как пощелкивает счетчик, и видел, как Макнайт, наклонившись, собирает лопаточкой землю с края могилы. Тут он вспомнил, как стоял и ждал, когда могилу засыпят доверху, прежде чем направиться к автостоянке, где уже собрались все остальные, а потом опустился на колени и, прикоснувшись к земле, придавил ее рукой. И таким вот радиоактивным «прикосновением Мидаса»[22] заразил место последнего упокоения деда.
Наблюдая за ними, он с трудом подавил спазм в горле. Загрязнение обнаружилось и там, где он стоял, когда опускали гроб, – сзади могилы и с одной ее стороны (напротив того места, где находился его отец), а еще на автостоянке, где он вышел из машины.
Один из очевидцев, следивший за процессом дезактивации, в конце концов подошел и спросил, что здесь происходит.
