– Хорошо, – испуганно сказала Кира, – Глеб, что…
– Ничего, пока ничего, – он встал, – не хочу ни расстраивать, ни обнадёживать тебя, потому что пока ничего не знаю, всё надо проверить, ну, что я тебе буду рассказывать ерунду, когда всё вилами по воде писано. Ты же помнишь, сколько было ложных версий.
Она помнила.
– Но я волнуюсь. Ты же в Америку не полетишь?
– Нет, в этот раз не полечу, – он подмигнул ей, – зверский какой-то голод после коньяка. Ты сама-то ела? Тебе нужно усиленно…
– Ела-ела, – кивнула Кира, – и таблетки выпила. Всё хорошо.
– Ну ладно, – Глеб достал кастрюлю, – точно не будешь?
– Пойду спать. – Она закинула в печку поленце и встала. – Как ты говоришь? Утро вечера мудренее?
– Да. – Он улыбнулся, глядя на неё и стараясь запомнить всю целиком, от стриженой макушки до стоптанных тапок.
Он не знал, увидит ли её снова.
– Доброй ночи.
Ночь втекает в меня чёрной гуашью, заполняя все уголки мглой.
Я открываю глаза в темноту и закрываю глаза в темноту, снова открываю… и закрываю. И не знаю, сколько времени, и не знаю, есть ли время. Проваливаюсь в сырое небытие… и выныриваю.
Вокруг всё тёмное и медленное, моргаю, шевелю руками и ногами, поворачиваю голову – возвращается боль. Лицо, затылок, локоть, живот – всё тело болит, но двигаться могу. Улыбаюсь разбитыми губами – если больно, значит, жива.
Пытаюсь вспомнить, что произошло, – мгновения лепятся друг на друга, и я не могу ничего вычленить. Глаза привыкли к темноте, я смотрю вверх, ожидая увидеть потолок своего подвала, но… он другой. Оглядываюсь – ночники не горят, глухо. Где я? Приподнимаюсь на локте – я не в высокой кровати, а на полу в гостиной.
Оглядываюсь вокруг… что-то валяется ближе к порогу – то ли гора тряпок, то ли… Присматриваюсь… Ч-ч-ёрт! Маша! С трудом подползаю к ней, цепи хватает.
Она лежит на боку, спиной ко мне.
– Маша? – поворачиваю её.
Лоб холодный, волосы в высохшей липкой крови, пытаюсь нащупать пульс на шее… нет. Под моими руками прохлада – кожа мёртвой девушки. Я леденею.
Как получилось, что он оставил нас здесь? И куда делся сам? Вспоминаю, я ввела ему лекарство, почти шприц, нет, где-то половину или чуть больше. И что-то ещё колола Маша, её рука мелькнула перед глазами – перед тем, как я отключилась.
Доползаю до дивана и, опираясь на него, встаю на слабые ноги. Держись, Лена! Не даю себе упасть, дохожу до стены, зажигаю свет и едва не вскрикиваю – резко, ярко. Через минуту, когда глаза привыкают, вижу протёртый диван на резных деревянных ножках – он заляпан кровью, на ковре перед ним засохшие пятна. При ярком свете я вижу, что Маша лежит с неприлично задранным подолом, руки раскинуты в стороны, будто готовые обнять высокий потолок или далёкое небо. Она вся в крови: губы, подбородок, шея, руки, колени, кофта, юбка.
Подхожу, смотрю – глаза открыты, зрачки расширены и неподвижны. Я присаживаюсь на корточки, медленно глажу её по щеке, опускаю веки, укладываю ровно и оттаскиваю к стене.
