Прикованная полностью

Я просовываю тонкую цепь под дверь, загоняю между дверью и косяком, хочу перекусить цепь, словно плоскогубцами… Загнала – получилось! Но теперь мне не дотянуться до ручки! Нужно короче.

– Ма-а-ам-а! – Его голос становится громче, трезвее.

Мельком смотрю – сидит, прислонился к стене, руками держит голову. Время сжимается в песок.

Пробую снова – нога на весу, просунуть цепь в щель, схватиться за ручку руками и дёрнуть изо всех сил… Дверные петли – кусачки – хлопаю так сильно, как могу, – не получается.

Выглядываю – он, покачиваясь, встаёт, опирается о стену:

– Мам, ч-что ты делаешь? Ч-что?

Времени нет, оно размололось в труху.

Давай же! Давай! Дверные петли, проём, цепь… стараюсь попасть, чтобы пазы петель зажали цепь…

– Ма-а-ам! – Его голос ближе. Он идёт из прихожей ко мне. За мной!

Ближе, ещё ближе… Рядом.

Изо всех сил дёргаю дверь, закрывая перед его лицом, поворачиваю крохотный рычажок на ручке, запирая:

– Нет!

«Нет, я, кажется, не туда еду». – Глеб оглядывался по сторонам, пытаясь сориентироваться и прикидывая, где бы ему встать.

Лучший указал ему месторасположение жилища Владимира Левашова, но дом был невидимкой – по навигатору здесь значился только лес. «Тмутаракань!» – Глеб съехал с основной дороги на просёлочную и наконец остановился.

Тишина, только шум сырых голых веток, Глеб вынул пистолет, снял с предохранителя и отправил патрон в ствол. На часах половина третьего. Он не знал, правильно ли поступает, собираясь вломиться в чужой дом ночью. Если предположения лучшего верны, в чём он предпочитал не сомневаться, то тёмное время суток – самое правильное, чтобы застать этого парня врасплох.

«Лена-Лена-Лена, – Глеб отложил пистолет на соседнее сиденье, – жива ли ты?» Он достал из кармана вложенную в пластиковый футляр единственную их фотографию – тот Новый год, когда она увидела эти проклятые старые альбомы, первый и единственный, который они отмечали вместе. Три улыбающихся лица: Елена с короткой стрижкой, ещё длинноволосая круглощёкая Кира и он. Они сидели на диване – он в центре, а по бокам девчонки, и их снимала камера с автоматической задержкой кадра.

«Прости меня», – прикрыл он глаза, вспоминая совсем другой Новый год, когда Дмитрий был жив, а он увидел в родительской квартире привязанную девушку.

– Господи, что ты творишь! – В то новогоднее утро он смотрел на неподвижную фигурку, укрытую пледом, но обращался к брату.

– Да ладно, успокойся. – Диме было неловко, что его застали, и он бравадничал. – Ты свою-то куда дел? И чего так рано припёрся?

– Её родители вернулись из гостей, вот я и уехал. Зачем ты привязал её?

– Да просто так, чтобы не дёргалась. Слушай, дай мне ещё полчасика. – Дима говорил заискивающе.

– Иди ты к чёрту! – Глеб отдёрнулся от него, как от чумного.

– Глебушка, а может, ты… Я Катьке не скажу, обещаю. Смотри, какая девчонка симпатичная – ножки, попка, грудь маловата, но хороша. – Дима почти шептал.

– Я… кх… я хочу домой. – Девушка закашлялась, открывая глаза.

– Твою мать! – Глеб посмотрел на неё, потом на Дмитрия. – Она что, всё слышит?

– Да брось, – махнул рукой брат, – остаточные явления, она ничего не вспомнит. Флунитразепам – штука крепкая!

– Ты что, опоил её?

– Не прикидывайся идиотом, – брат злился, – могу тебе дать, попробуешь с Катькой. Отличная вещь!

Стыд душил его, но воспоминания откатывали назад, в прошлое. Единственное, что он тогда должен был сделать, – это развязать её – и увезти! А не мямлить, как последний сопляк. Но этого не случилось, Глеб был растерян, удивлён и в глубине души не мог не признать, что смотрит на привязанную девушку с любопытством.

– Вообще-то я за ключами пришёл, – он сказал это тихо, не отрывая взгляда от девушки, покачал головой. – Дим, ты хрень творишь. Я тебе и раньше говорил, и скажу сейчас – завязывай.