Это невозможно, – рычит голод. – Тебе не получить его, ты, жалкая пигалица…
Сытая по горло собственной болью и мерзкими мыслями, я хватаю меч и вылезаю из кровати. Солнце уже давно село, и, спустившись вниз, я обнаруживаю следы приготовлений И’шеннрии к охоте – открытый сундук с моими идеально сложенными платьями. Огненный календарь неустанно насмехается надо мной, выжженные отметины смотрят на меня, словно черные глаза, глаза Люсьена. Откуда взялась эта жуткая одержимость им? Это из-за того, что он коснулся моей руки? Почему я не могу выкинуть его из головы?
Я пошатываюсь, на миг ноги меня подводят. Я слаба. Рассеянна.
Ты никогда не получишь его сердце… так ты просто умрешь…
Глас голода звучит так, словно десяток арф тащат по битому стеклу, и искромсанные струны постепенно лопаются во время движения. В поисках небольшой передышки я выхожу наружу, хватаю точильный камень, миску с водой и тряпку. На крыльце особняка в красно-голубом лунном свете я упорно точу и точу лезвие отцовского меча – повторяющиеся движения немного притупляют голод. Розовые кусты с черными цветками раскачивает полуночный ветерок, шипы словно клыки, ощерившиеся на небо.
Сколько еще людей должны пострадать ради твоего удовлетворения?
Я восхищаюсь своей работой, отцовский меч настолько остер, что мне приходит в голову забавная мысль, будто им можно рассечь даже лунный свет.
Это цикл ненависти и боли, и ты лишь очередное колесико, приводящее его в движение…
Сомнения и страхи голода сливаются в нескончаемую какофонию. Я сжимаю голову и сгибаюсь пополам.
– Леди Зера? – голос Реджиналла заставляет меня обернуться, его кустистые брови обеспокоенно сдвинуты. – Вы в порядке?
– Нет, – чуть ли не со смехом возражаю я. – Со мной что-то не так. Мне больно. Голод слишком сильный и извращенный. А моя проклятая рана… – Я сжимаю окровавленную повязку, и на месте старой, уже потускневшей выступает новая яркая кровь. – Она не заживает.
Отложив тряпку с миской в сторону, Реджиналл убирает наведенный мной беспорядок. Долгое время он молчит, и каждую секунду голод откусывает от меня по кусочку. В конце концов Реджиналл откашливается.
– Некоторые раны никогда не затягиваются. Даже с помощью магии.
Он смотрит на освещенное окно комнаты И’шеннрии на втором этаже, и я наблюдаю за этим светом вместе с ним.
– Я боюсь. Боюсь подвести ее. Подвести саму себя.
– Я вижу.
– Но больше всего я боюсь поступить неправильно.
Я чувствую на себе взгляд Реджиналла, словно он пытается прочесть по лицу мои мысли. Его шепот едва можно расслышать.
– Я все еще помню, каково это – нести бремя отнятых жизней. Быть преследуемым каждой ошибкой, сомнением, голодом, о котором невозможно забыть. Люди любят говорить, что Бессердечные – нелюди. – Он кивает. – Но я до сих пор задаюсь вопросом, а может, они, наоборот, более человечны, чем сами люди.
Луны тихо поглядывают на нас, преследуя убегающие по небу звезды. Реджиналл смотрит на Красных Близнецов.
– Неважно, насколько силен голод, миледи, вы должны помнить, что он лишь гость в вашем теле. Он может угнетать, но он не владеет вами. В целом вы та же
– Я больше не помню себя прежнюю, – сдавленно отвечаю я.
– Тогда вы должны продержаться до того дня, когда вспомните.
У меня вырывается истерический смешок.
– Что, если я все провалю? Что, если меня разорвут на клочки, словно игрушку, что, если я умру, так и не получив своего сердца и хранящихся в нем воспоминаний…
Реджиналл сжимает мое плечо, его морщинистое лицо становится строгим.
– Пожалуйста, миледи. Не теряйте веры в себя. Это единственное, чего не может отнять у вас голод.
– Он украл все, – рычу я. – Как я могу рассчитывать на надежду, если он пытается украсть даже ее?
Он берет мои ладони в свои, не боясь той, кем я являюсь. Чем я являюсь.
– Боритесь, – призывает он, и в его голосе полыхает огонь, так непохожий на его обычно спокойный тон. – Боритесь всеми силами, всем, что у вас есть. Всем, что в вас осталось, – сражайтесь с ним. Боритесь с помощью лунного света и мерцания звезд, с помощью призрачной секундной надежды – вцепитесь в нее. Используйте даже самую крошечную искорку и никогда не прекращайте борьбу.
Я молчу, и мы вместе созерцаем рассвет. А потом первая направляюсь к дому. Поднимаюсь по лестнице, под завывания боли, буквально умоляющей остановиться, и требования голода разорвать кого-то, ну хоть кого-нибудь, на клочки. Я стою посреди своей комнаты и борюсь с этим. Тело и разум истощены бесконечными нападками со всех сторон. Если я заберу сердце Люсьена, то освобожусь. Эта мысль крутится в голове, словно мантра или молитва.
Его сердце. Свобода. Его сердце.
Я тянусь за платьем и косметикой.
