Отец провел ее через вторую герметичную дверь в главную часть станции – светлое стерильное помещение, заполненное террариумами. Чани ощутила в воздухе присутствие влаги. Здесь располагались личные сады Лайета, за которыми ухаживали работники-фримены. Она и раньше видела лотки с образцами – и, разумеется, более крупные плантации на юге. Но здесь ее восхитили яркие лепестки, сочные листья и нежные стебли влаголюбивых растений – недостаточно выносливых, чтобы выжить в дюнах. На этой планете они выглядели совсем чужими.
Рядом с террариумами стоял длинный стол, заваленный катушками шигафибра и пачками меланжевой бумаги. Отец сел, открыл один из толстых блокнотов и взял стилус. И наконец ответил на повисший в воздухе вопрос:
– Я действительно иногда использую название Арракис, потому что привык так писать в отчетах. Это не значит, что я сочувствую имперцам. Доклады, которые я подаю, состоят из моих наблюдений за Кориолисовыми бурями, за тем, как ветер разносит специю из месторождений, за повадками песчаных червей. Я также высказываю свое мнение об операциях Харконненов по добыче меланжа – все с объективной, научной точки зрения. – Он постучал по бумаге кончиком стилуса. – Я предпочитаю отправлять толстые отчеты, написанные от руки, а не записи на ридулианских кристаллах или катушках шигафибра. Это показывает, что я с большой заботой и вниманием подхожу к своей работе. – Он криво усмехнулся. – …А заодно гарантирует, что их мало кто прочтет, особенно Император.
Чани склонилась над столом, вчитываясь в четкий и аккуратный отцовский почерк.
– И какую еще информацию ты им сообщаешь?
– О, я описываю пустынные деревни в грабенах, даже встречи с некоторыми якобы фрименами. – Он хмыкнул. – Я намеренно преувеличиваю количество доступной специи, чтобы показать, как неумело Харконнены ее собирают – но не настолько, чтобы Император Шаддам прислал больше комбайнов для добычи. Я подчеркиваю природные опасности, а предполагаемую численность фрименов преуменьшаю. Мои отчеты отправляются на Кайтэйн, где быстро теряются в бюрократических дебрях.
– Тогда в чем их смысл? – недоуменно спросила Чани. – Неужели нет никакой реальной ценности в изучении специи, погоды и… фрименов?
– Эти знания представляют огромную ценность прежде всего для нас самих, дочь, и я делаю все возможное, чтобы наши люди получали необходимую информацию.
Чани покачала головой, по-прежнему не совсем понимая. Лайет продолжал писать в блокноте, заполняя нижнюю часть страницы каким-то сфабрикованным отчетом. Его рука двигалась быстро – была видна хорошая практика.
Пока он работал, Чани бродила среди образцов растений, разглядывая насекомых, копошащихся в перегное, ползающих по стеблям, опыляющим цветы. Она вспомнила настоящую цель, ради которой полетела с отцом, и спросила:
– Лаборатория тлейлаксу, которую мы ищем – у тебя есть какие-нибудь мысли, где она может быть?
Лайет покачал головой:
– Абсолютно никаких, но ты серьезно меня озадачила. Причем до меня и слухов таких не доходило, а это значит, что либо тлейлаксу успешно прячутся даже от нас, либо их лаборатории не существует.
– Я надеюсь, что она все же существует. – Отец с удивлением взглянул на Чани, и та пояснила: – Потому что тогда мы сможем ее уничтожить, и Гильдия выплатит нам большое вознаграждение.
Лайет улыбнулся и вернулся к бумагам:
– Мне нравится твой оптимизм, дочь.
Чани внимательно осмотрела кактусы и агаву – генетически модифицированные, чтобы выдерживать чрезвычайно засушливые условия. Желая доказать, что способен это сделать, Лайет с удивительным упорством выращивал куст капризной остинианской розы, на котором теперь распустились прекрасные желтые бутоны.
Вошел работник-фримен с кофейным подносом.
– Ваш кофе, Лайет. – Он поклонился и попятился.
Чани налила обоим по чашке и отпила крепкого меланжевого кофе. Отец, казалось, не чувствовал вкуса напитка, продолжая писать.
Через час девушке стало скучно, и она задумалась, а зачем вообще он взял ее с собой. Он сказал, что у него есть к ней дело, но не дал никакого реального задания.
Оставив Лайета погруженным в свои мысли, она изучила станцию, прошлась по коридорам с каменными стенами, заглянула в архивное помещение, восхитилась резервуаром для воды, питаемым сотней влагоуловителей. Нетерпеливо размышляя обо всем, что она могла бы сделать для ситча, Чани вернулась, чтобы спросить отца прямо.
Лайет уже закончил писать и закрыл блокнот:
– Ну вот, теперь мы готовы.
– Мы возвращаемся в ситч Табр? – Прилет сюда казался бессмысленным.
– Нет, мой отчет готов, и теперь я должен его передать Императору Шаддаму в положенный срок.
– Ты сказал, что Император никогда их не читает.
– Это не отменяет сроков. Что делает Император после получения отчетов – не моя забота.
– Тогда что дальше? Как это доставляется ему?
Лайет поднялся со стула:
– Завтра мы с тобой вылетаем в Арракин. Граф Хасимир Фенринг, имперский комиссар по контролю за специей – мой канал связи с Кайтэйном. Я выполню свои обязанности.
– Обязанности перед Империей, – заметила Чани.
