Отчаянный крик прорезает гомон сбивчивых голосов. Советники, сотники и высокопоставленные чиновники обмирают, а затем снова склоняются над картой города и окрестностей, обсуждая, куда выехавшие сквозь южные ворота преступники могли спрятать Мун, гадая, почему маги не могут отыскать её след.
Сердце отчаянно колотится, новый крик режет по нервам, точно острейший нож.
Я доверяю Эгилю, но Сигвальд мой сын. Фероуз понимающе смотрит в глаза и кивает на дверь, предлагая оставить организацию поисков ему. Ему я тоже доверяю, но сердце и разум рвутся между желанием поддержать сына и сделать всё возможное для возращения Мун, ведь Сигвальд здесь, рядом, и я ни чем не могу ему помочь, а Мун могу. Замечаю отступающего к двери Ингвара и громко произношу:
— Ингвар, сходи узнай, не нужна ли Эгилю помощь.
Что-то неясное мелькает во взгляде Ингвара, прежде чем тот склоняет голову в лёгком поклоне и разворачивается. По спине пробегает холодок, но зарождавшуюся неприятную мысль прерывает крик-стон Сигвальда, и я с ужасом вспоминаю о его раздробленных костях и о том, что даже магическое вмешательство высокого уровня не даёт гарантии, что Сигвальд не останется калекой.
Неужели Судьба желает поглумиться и над этим моим сыном?
Крик рвётся мне в душу, и в душе зарождается ответный крик, но я стискиваю зубы и подхожу к столу, на котором разложена карта.
Шесть сотен солдат прочёсывают пригород и несутся по тракту и мелким дорогам в надежде отыскать следы похитителей, но весь ужас в том, что Мун могут увезти в какой-нибудь дальний уголок страны, и я просто не успею найти её до того, как проклятие сожрёт мою жизнь.
Что с Мун сейчас? Она красивая девушка, редкий мужчина не захочет её. Меня передёргивает, в груди полыхает огонь из смеси ужаса и гнева. Хочется, чтобы Мун была в пути, ведь в дороге она находится в относительной безопасности, но тогда с каждой минутой она всё больше удаляется от меня и от возможной помощи.
С ужасом смотрю на карту и не слышу, что мне говорят. Нарисованный пригород усеян точками особняков и выселков, широкий тракт и двенадцать мелких дорог вьются во все стороны. А есть ещё море. Лодка на берегу, корабль на выходе из залива — и прощай навсегда, Мун. К горлу подступает ком.
***
«Ненавижу, ненавижу», — мысль лупит по черепной коробке Ингвара, силясь вырваться через рот. Но молчание — золото, Ингвар слишком хорошо это понимает, и молча стискивает кулаки, глядя как зажмурившийся Эгиль чуткими светящимися пальцами шупает распухшую, багряно-фиолетовую ногу Сигвальда.
Глядя, как покрытый потом внук, закусывая деревяшку, мечется по подушкам под гнётом четырёх стражников, притиснувших его руки и здоровую ногу, Ингвар окончательно понимает, что совершенно не любит этого отпрыска безродного завоевателя.
Абсолютно никаких тёплых чувств.
Впрочем, к родным детям Ингвар тоже ничего не испытывал, стоило ли ожидать, что к внуку что-нибудь проснётся?
«Не мог сразу сдохнуть, — Ингвар скрежещет зубами, предвкушая, как накажет бестолковых исполнителей, и их не спасёт то, что добить Сигвальда им помешало появление его прогуливающихся неподалёку друзей. — Могли бы гулять в другом месте и в другое время».
Теперь эти нечаянные нарушители плана носились по окрестностям вместе со стражниками и просто пылали энтузиазмом. Это Ингвар должен был выехать из Викара и заниматься поисками, а на деле доехать до дома Марсеса и заполучить, наконец, принцессу.
Именно Ингвар должен был руководить поисками в том районе, «обыскать» их особняк и отчитаться перед Императором, чтобы место заключения принцессы оставалось в безопасности, а что теперь? Как защитить дом от тщательного обыска и не привлечь к этому излишнего внимания?
Как не кричать от негодования и ужаса перед разоблачением, ведь у Ингвара нет уверенности, что сообщники достаточно хладнокровны, чтобы обмануть действительно ищущих принцессу стражников.
Стон-плач Сигвальда отрывает Ингвара от судорожных размышлений, его передёргивает от гнева: «Что б ты сдох!»
Эгиль дышит так же тяжело, как трясущийся от боли Сигвальд. Тот снова пытается загасить крик, сжимая зубами круглую деревянную палочку, но не справляется, и крик пронзительно вырывается. Стражники надавливают сильнее. У Эгиля светятся даже запястья, он едва касается вспухшей посиневшей кожи, но под ней что-то шевелится и перетекает, будто там ворочаются змеи.
— Ещё вина, — хрипло шепчет Эгиль и отводит сияющие пальцы.
Стражник вынимает деревяшку и приподнимает голову обессиленного Сигвальда, другой вливает из кубка в рот креплёного вина с дурман-травой.
Появление Императора Ингвар ощущает кожей, всем напряжённым в предвкушении телом. Сигвальду снова просовывают между зубов деревяшку, он смотрит в потолок мутным взглядом и едва дышит, но стоит пальцам коснуться опухшей кожи, а невидимым змеям заворочаться под ней, как Сигвальд выгибается, кричит с новой силой, даже не пытаясь сжать челюсти.
