И тут же получила пощечину. Это было как удар молнии, разорвавшей пополам небо. Внезапно в душе Жаклин словно образовался какой-то просвет, и она увидела то, что не смогла увидеть, даже очутившись в оазисе, даже взглянув в глаза своих настоящих родителей.
Жаклин прижала руку к щеке. Франсуаза первый раз подняла на нее руку, но… нет, это случилось не впервые. Внезапно девушка вспомнила другой удар, после которого лишилась памяти о прошлом. Тогда женщина, которую она теперь называла матерью, внушала ей — Байсан, а не Жаклин — смертельный ужас.
А еще в ее пробудившейся памяти была другая девочка, ее сестра Анджум, ее отражение, вторая половинка. Они вместе ловили шустрых ящерок с лоснящейся кожей, желтым брюшком, крапчатой спинкой и изящной вытянутой головкой. Строили дня них загоны и домики, а потом выпускали. С визгом убегали от извивающихся на песке змей. Хохотали над неутомимыми шустрыми феньками с их огромными смешными ушами и терпеливо наблюдали за страшными с виду варанами.
В оазисе они возились с маленьким ягненком, придумывая для него имя и тайком повязывая ему на шею ленточки. Они всегда были вместе, испытывали одинаковые желания, и случалось, одна говорила то, что только что хотела сказать другая.
Байсан видела, как наяву, подернутые ветреной рябью холмы-барханы, от раскаленных скатов которых шел удушливый жар, колыхавшиеся, как огромные опахала, пальмы и много-много шатров. Мелькавшие между ними тела бедуинов, что неустанно трудились целыми днями, воюя с песком, стараясь обеспечить семьи скудной пищей, казались изваянными из бронзы.
Их оазис назывался Туат, и в нем жила старая-престарая колдунья, которую они с сестрой слегка опасались, а иногда по вечерам к их шатру приходил мужчина, которого боялись Гамаль и Халима.
Отец, настоящий отец, которого она не признала, будучи в Айн ал-Фрасе, подсаживал их с Анджум на верблюда и улыбался снизу. В этот миг его коричневое лицо казалось удивительно счастливым!
Мать пела им перед сном бедуинские песни, пела, склоняясь к ним лицом с синими звездами, и ее голос, прикосновения, запах казались удивительно успокаивающими, родными. Сквозь дыры в шатре виднелись бесчисленные ночные светила, и вечность казалась близкой-близкой.
Там осталась ее любовь, ее счастье. И — ее настоящая жизнь.
— Я все вспомнила! — прошептала Байсан.
— Я не хотела! — в ужасе прохрипела Франсуаза, мигом забыв про Берту. — Прости!
Она упала на колени и с мольбой протянула руки. Никогда и ни у кого девушка не видела такого, искаженного страшной мукой лица.
— Встань, — твердо произнесла Байсан, — и иди к себе. Я приду через несколько минут.
Франсуаза повиновалась. Она ушла, не оглядываясь, сгорбившись, волоча ноги, словно старуха, а Байсан склонилась над Бертой.
— Это правда?
— Да, — прошептала та, — мне нет прощения!
— Не думайте об этом. Вы можете встать? Возьмите платок!
Дрожа всем телом, Берта с трудом поднялась с пола. У нее было бледное лицо с размазанной по нему кровью и тусклый, остановившийся взгляд.
— Как можно скорее уходите отсюда, — сказала Байсан. — К сожалению, пока я мало чем могу вам помочь. Сейчас я принесу деньги: снимите жилье, а потом постарайтесь сообщить мне, что с вами и где вы.
Когда Берта, шатаясь от слабости, вышла из дома, девушка переступила порог комнаты женщины, которую много лет считала своей матерью.
— Я здесь, — просто сказала она.
Хотя с виду Байсан держалась спокойно, на самом деле ее сердце билось так сильно, что этот стук отдавался во всем теле, а в душе словно горело пламя.
— Ты вспомнила, — мертвенным голосом произнесла женщина.
— Да. Хотя правду я узнала еще в оазисе.
— И что теперь?! — тон Франсуазы был щемящим, надрывным.
— Ничего. Кучер только что доложил, что коляска подана. Мы едем на бал.
Франсуаза с трудом поднялась с кресла. Роза в ее волосах растеряла свои лепестки, платье было измято. Она резко выдернула цветок из волос, расправила подол. Байсан ждала, не произнося ни слова.
Пленники сильнейших эмоций, сжимающих горло, они молчали и когда ехали в коляске вдоль берега. Стояло безветрие, и море почти не колыхалось. Широкая водная пелена нежно розовела в лучах заката, тогда как горизонт словно налился свинцом.
Над миром повисло безмолвие, беспредельное и глубокое, точно молчание самой вечности. Байсан чудилось, будто на грудь навалилась неведомая, страшная каменная тяжесть. Она вдруг почувствовала себя очень одинокой, покинутой всеми, и людьми, и Богом, она ощущала щемящую пустоту в душе, а сердце сдавила безысходная тоска.
— Как ты узнала? — сдавленно произнесла Франсуаза, нарушив гнетущее молчание.
— После того, как их оазис был уничтожен, мои родители и сестра поселились в Айн ал-Фрасе.
— Ты виделась с ними?
— Только с родителями. Сестры там не было.
— И что ты почувствовала?
— Ничего. Потому что тогда ко мне еще не вернулась память.
— Мы хотели как лучше, — сказала Франсуаза, глядя в сторону. — Желали вырвать тебя из нищеты, избавить от жизни в пустыне. Воспитать тебя. Дать тебе образование. И любовь.