Симон ожидал вскрика, каких-то жестов, но сестра его жены спокойно и четко произнесла:
— С какими же чудовищами я жила все это время. — Она сделала паузу, точно пытаясь осмыслить то, что невозможно представить, после чего спросила: — Вы знаете, как освободить Идриса?
— Не имею ни малейшего представления.
— Что ж, тогда передайте моей сестре, что со мной все в порядке.
— Хорошо.
— Я возьму у вас револьвер. Клянусь, Франсуаза его не увидит.
— Зачем он вам? — встревожился лейтенант.
— Просто так. Для уверенности в себе, — спокойно сказала она.
Когда молодой человек пошел назад, Байсан неожиданно окликнула его:
— Симон!
Он повернулся, и она сказала:
— Я рада, что Анджум с вами, и я желаю вам двоим только счастья.
Байсан не вышла к ужину под предлогом плохого самочувствия. В эти дни страдали почти все: палящие солнечные лучи повергли землю в пучину жары и духоты. Не ощущалось никакого движения воздуха, а от яркого света резало глаза. Людям казалось, будто их виски и лоб сжаты железным обручем; всех охватывала страшная усталость и слабость.
Европейцы пытались укрыться в тени затененных жалюзи комнат, не выпускали из рук веера и задавали себе вопрос, зачем Господь Бог создал такую страну?
Пустыня подвергала испытанию терпение и выносливость тех, кто осмелился жить рядом с нею. Она распростерлась огромным песчаным морем, своим величием и красотой не уступая водному пространству, и ей не было дела до человеческих страданий.
Байсан страшилась видеться с Франсуазой; даже ее доносившийся из-за дверей голос вгонял девушку в дрожь. А у той, по всей видимости, тоже не было аппетита, потому что и она не появилась на террасе.
Девушка лежала без сна и думала; ее мысли были тяжелыми, как камни, тянущие на глубокое и темное дно. Она не знала, что делать. Она не видела никакого выхода. Ее сердце то учащенно билось, то замирало, словно в ожидании последнего рокового удара.
Идрис здесь, в этом городе! Байсан чувствовала, как ее тело охватывает жар, как пылают ее щеки. Она его любила, она грезила о нем! Но она не знала, как его спасти, и ей казалось, что она не выдержит этого, что она сходит с ума.
Тяжелый сон сморил девушку, когда небо стало светлеть, послышался крик петухов и лай собак, и замелькали редкие огоньки. Вскоре предрассветный сумрак растаял в лучах восходящего солнца, и улицы города потихоньку начали заполняться народом.
Байсан пробудилась поздно. В доме было на удивление тихо. В окна били солнечные лучи, и струился аромат цветов.
Девушка осторожно прошла по нагретому полу террасы, бесшумно ступая босыми ногами, и, помедлив, заглянула в комнату Франсуазы. Никого. Постель была в таком беспорядке, словно на ней всю ночь кто-то метался в жестокой горячке. Скомканный атласный пеньюар валялся на полу, одна домашняя туфля лежала в одном углу комнаты, вторая — в другом.
Куда она ушла, не предупредив, не оставив записки? Снова отправилась кого-то выслеживать? Хотя Франсуаза никого не выслеживала, она никогда не осторожничала, не кралась. Она врывалась, крушила, громила, брала жизнь за горло, делала что хотела.
Подойдя к туалетному столику, Байсан отыскала синюю краску для век, нарисовала на лбу треугольник и посмотрелась в зеркало.
— Здравствуй, Анджум! Мне тебя не хватает. Почему ты больше не приходишь к моему дому, не ищешь меня? — прошептала она, и сама же ответила:
— Я боялась.
— Моей… — тут Байсан запнулась, — этой женщины?
— Да, — призналась воображаемая Анджум.
— Я тебя понимаю. Но нам нужно встретиться, надо придумать, как спасти Идриса! Ведь он тоже дорог тебе. Говорят, близнецы способны услышать друг друга на расстоянии. Я помню тебя, я по тебе скучаю. Прошу тебя, приди! А если ты не придешь, приду я, потому что отныне знаю, где тебя можно найти. И хотя наша встреча близка, отчего-то мне немного страшно.
Отвернувшись от зеркала, Байсан сжала ладонями виски, потом провела пальцами по лицу. На мгновение она погрузилась в тошнотворный водоворот головокружения, но потом очнулась и принялась думать.
Ей казалось, будто то, что долгие недели заполняло все ее мысли и бередило чувства, никому не известно, однако сестра все знала. И Симон тоже знал. Интересно, что они думали о ней и Идрисе?
Байсан было трудно представить Анджум и Симона вдвоем, но на свете — как она уже убедилась, — возможно все.
«Чудо свершится, — сказала себе девушка, — мой любимый будет спасен».
В глубине души она уже принесла жертву. Пусть ей суждено до самой смерти прожить бок о бок с Франсуазой, называть Фернана отцом, притворяться, разыгрывая любовь, когда в сердце зияет черная пустота! Лишь бы Идрис очутился на свободе.
Франсуаза Рандель шла по пыльным улицам города. Шла, погруженная в свои мысли, не пытаясь прикрыться от горячих лучей полуденного солнца.