— Мы и уйдем, — нервно произнесла женщина и спросила: — Ты будешь завтракать?
— Я позавтракала с папой.
— Ну что ж, а мне вообще не хочется есть. Тогда давай переоденемся и пойдем на конюшню.
Жаклин с готовностью кивнула, и вскоре они с матерью очутились возле стойла, где содержалась лошадь девушки, подаренная ей родителями три года назад. Это была молодая породистая кобыла редкой чалой масти, по кличке Айми. Фернан Рандель купил ее у арабов за большие деньги.
За соседней перегородкой стоял вороной, без единого пятнышка жеребец Дайон, который повиновался одному лишь взгляду Франсуазы. Она никогда не использовала хлыст, и чтобы послать своего скакуна вперед, лишь давала ему шенкеля и подбадривала возгласом.
Конюх вывел лошадей во двор. Коротко свиснув сквозь зубы, женщина легко взлетела в седло. Дочь с невольной завистью любовалась посадкой матери.
Если скромная амазонка, старая шляпа и пыльные сапоги ничуть не смущали Франсуазу, то Жаклин все же надела под наряд для верховой езды нижнюю юбку с похожей на белую пену кружевной каймой и обмотала шляпу прозрачным шарфом, который можно было опустить на лицо. Ее хорошо начищенные короткие сапожки были снабжены небольшими шпорами, а перчатки из тонкой кожи предохраняли руки от царапин и ссадин.
Повинуясь желанию Франсуазы, они поехали вдоль побережья, овеваемые свежим морским ветром. Жаклин не знала, куда они направляются, но, глядя на хмурое, сосредоточенное лицо матери, не решалась задать вопрос. Несколько раз женщина на ходу передавала дочери флягу, вода в которой уже стала теплой.
От быстрой скачки шумело в ушах, и слезились глаза, но Франсуаза и не думала замедлять бег коня. Ветер развевал ее свободно подвязанные черные волосы, в которых по сей день не появилось седины. Женщина залихватски заломила шляпу назад, и солнце опаляло ее лицо с прищуренными глазами и сомкнутым ртом, лицо в коем в эти минуты было что-то хищное.
Наконец Франсуаза остановила коня. Впереди простиралось пространство, равным которому не было ничего.
— Вот они, пески! — с вызовом произнесла она, и дочь тихо ответила:
— Я вижу.
— Там раскидано множество оазисов, в которых живут бедуины.
— Какие они, эти жители пустыни?
— Непонятные, не похожие на нас. Дикие и опасные, фанатичные и воинственные, — сказала Франсуаза, глядя вдаль. — Твой отец много раз сражался с ними.
— Папа? Он убивал?!
— Он же военный человек, а война — это убийство и кровь. Думаешь, за что в армии дают звания? За умение вышивать гладью?
Девушка молчала, осмысливая сказанное. Фернан был для нее не просто отцом, а союзником и близким другом. Она знала, что он посвятил свою жизнь войне, но в определенном смысле не отдавала себе в этом отчета.
— Я должна рассказать одну историю, которую мы были вынуждены скрывать от тебя, — промолвила Франсуаза, прерывая размышления дочери.
Почувствовав, что услышит нечто важное, Жаклин встрепенулась.
— Какую историю?
— В раннем детстве, — медленно начала женщина, — тебя похитили арабы. Полагаю, оттуда твои отрывочные воспоминания о пустыне и арабском языке.
Жаклин выглядела потрясенной до глубины души.
— Почему меня украли?!
— Чтобы сделать заложницей, потому что твой отец занимал высокий пост, а во время очередной военной операции французы взяли в плен много арабов. К счастью, стороны сумели договориться, и тебя удалось вернуть. Но потрясение было слишком велико, и ты потеряла память.
— Ты говорила, это случилось из-за болезни!
— Да, но причиной лихорадки стало именно похищение.
— Арабы плохо обращались со мной? — прошептала Жаклин.
— Нет, но представь, что значило для тебя очутиться в чужом незнакомом месте, вдали от родителей и дома! — воскликнула Франсуаза и как бы между прочим заметила: — Ради твоего спасения твой отец рисковал собой. А я… я чуть не сошла с ума.
Переполненная чувствами девушка сжала руку матери. Та молчала. Франсуаза видела, словно наяву, лицо Фернана со столь знакомым ей выражением страдальческого отчаяния. И мысленно говорила ему: «Только не надо о лжи! Я должна защитить нашу дочь. Оградить от прошлого, чтобы построить ее будущее».
С некоторых пор Анджум почти не верила в то, что Идрис вернется в оазис; казалось, он уехал из Айн ал-Фраса сто лет назад.
В ее жизни не произошло особых событий, не считая того, что в их шатре было уже три маленьких мальчика, а сама Анджум выросла, превратившись во взрослую девушку. Она давно вступила в возраст невесты, но пока к ней никто не сватался: вероятно, из-за того, что Гамаль и Халима были пришлыми.
Анджум с детства знала, что каждый бедуин, даже самый бедный, чрезвычайно гордится чистотой своего происхождения. Для жителей оазиса нет ничего важнее «племенного древа», а их семья не принадлежала ни к одной из его ветвей.
О том, что Идрис все-таки возвращается, Анджум узнала из болтовни женщин, когда сбивала масло в бурдюке. Она сидела на корточках, убаюканная ритмичными бульканьями и всплесками, похожими на биение волн о борта лодки, когда услышала, как кто-то из работавших в кухне женщин сказал: