Симон очнулся, полузасыпанный песком, обессилевший, едва живой. Его сердце билось так редко, что казалось, будто оно вот-вот остановится. Буря стихла. Кругом царили тишина и покой, над головой простерлось чистое голубое небо, а солнце светило прямо в лицо.
Кое-как освободившись из песчаного плена, молодой человек принялся озираться в поисках сослуживцев и лошадей, но не увидел никого и ничего. У него не было ни капли воды. К тому же он до того ослаб, что сомневался в том, что ему удастся преодолеть даже небольшое расстояние.
Оставалось лежать и ждать спасения или смерти. Жара усиливалась, и жажда становилась все нестерпимее. Когда Симон в очередной раз поднял голову, то увидел бедуинские шатры и пальмы. Однако стоило ему рвануться вперед, как все исчезло. Он слышал о миражах — иллюзорных образах раскаленных солнцем пустынных равнин, которые сперва внушают надежду, а после — беспросветное отчаяние.
Симон то терял сознание, то приходил в себя, то пребывал во власти каких-то фантастических видений.
Однажды ему почудилось, будто он слышит крик верблюда, показавшийся ему самым прекрасным звуком на свете. Караван!
Из последних сил приподняв голову, лейтенант в самом деле увидел появившееся из-за бархана горбатое животное. Но верблюд был один; он медленно шел по песку, и на его спине сидели парень и девушка.
Доехав до того места, где лежал Симон, арабы принялись переговариваться на своем языке.
— Воды… — прошептал лейтенант одно из немногих известных ему арабских слов.
Спешившись, молодой бедуин протянул ему фляжку.
Девушка издала громкий возглас и сделала протестующий жест, но ее спутник что-то сказал ей, и она успокоилась.
Когда Симон напился, к нему вернулась часть сил. Он не думал об этих людях, как о врагах; напротив — ему хотелось, чтобы они привели туда, где есть вода и тень.
Похоже, арабы имели намерение взять его с собой, потому что парень поставил верблюда на колени и сделал приглашающий жест.
Симон никогда не ездил на верблюде. От животного исходил резкий запах, оно двигалось отнюдь не плавно: молодого человека донимали резкие толчки. Половину пути он находился в забытьи от усталости и страшной жары.
Время от времени молодой человек и девушка о чем-то переговаривались. Лейтенанту не приходило в голову задуматься о том, кто такие эти люди, почему они путешествуют по пустыне только вдвоем. Отбились от каравана? Угодили в бурю, и их спутники погибли?
В какой-то миг он услышал знакомое название Айн ал-Фрас, но даже это не насторожило Симона.
Между тем Кабир говорил Хасибе:
— Если мы привезем этого белого в оазис, меня могут простить. Идрис обещал награду за голову каждого европейца. А этот к тому же — живой. Его можно допросить.
— А меня там примут?
— Конечно. Не отправлять же тебя обратно в пустыню!
— Ты объявишь своим соплеменникам, что я твоя будущая жена? — пытливо произнесла Хасиба.
— Сначала надо добиться того, чтобы мне позволили остаться.
Вдали показался островок зелени, а вскоре можно было различить верхушки пальм и шатры. Симон никогда не бывал в оазисах, но слышал о том, как устроены жилища бедуинов. На соединенные поперечными опорами жерди набрасывались длинные полотнища, сотканные из верблюжьей шерсти.
Сейчас из этих шатров выбегали люди. Многие из них потрясали копьями и ружьями.
Парень спрыгнул с верблюда и пошел им навстречу. Симон видел, как от толпы отделился араб, совсем молодой, однако державшийся с достоинством вождя. Они принялись разговаривать.
Лейтенант ощущал напряжение сидящей на верблюде девушки, и сам впервые почувствовал тревогу. В голову Симона стали закрадываться догадки о том, что он угодил в ловушку, в плен, из которого едва ли сможет вырваться. Бежать было поздно, сопротивляться беполезно.
— Ты посмел вернуться?! — произнес Идрис, обращаясь к двоюродному брату.
Он никогда не думал, что увидит его живым.
Кабир заставил себя поклониться и попытался спрятать злобный блеск глаз.
— Я привез в оазис белого. Он военный и, наверное, многое способен рассказать.
Идрис сделал паузу, во время которой нельзя было понять, о чем он думает и какие чувства испытывает. Наконец он спросил:
— А что это за женщина?
— Она была пленницей в лагере некоего Дауда. Его шайка грабила караваны. Это они подобрали меня в пустыне. Перед тем как сбежать, я сжег их стоянку дотла.
— Я слышал про этих разбойников. От них было много бед. Ты в одиночку сумел уничтожить их лагерь?!
— Да.
Идрис не мог не изумиться изворотливости двоюродного брата. Члены совета племени, без сомнения, оценят его поступок. Какие бы чувства он ни испытывал к этому человеку, сейчас его нельзя прогонять.
Слегка отступив назад, молодой шейх сделал рукой царственный жест, покоробивший Кабира.
— Я позволяю тебе войти в оазис. Но как с тобой поступить, решит совет племени.
Кабир вновь поклонился и, повернувшись, кивнул Хасибе. Она соскользнула с верблюда, и тут же несколько подбежавших мужчин стянули на землю лейтенанта.