Однако существовала иная тактика: эмиры и шейхи запрещали своим подданным вступать в какие-либо отношения с белыми, издавали указы о запрещении торговли с ними, надеясь, что плохое снабжение отразится на боеспособности французских войск. Случалось, бедуины даже засыпали колодцы вдоль караванных путей, за что прежде любому из них грозила жестокая смерть от руки своих же сородичей.
Борясь с европейцами, арабы не гнушались никакими средствами. Однажды, окружив французский отряд на краю пустыни, они подожгли сухую траву, и от белых остались одни головешки. В глубине песков они и вовсе ощущали себя хозяевами. К тому же, в отличие от европейцев, обитатели пустыни были на редкость выносливы, ибо, как пошутил кто-то, вели свой род от джиннов, которые никогда не уставали и могли питаться воздухом.
Бедуины были гибкими, как змеи, ловкими, как пантеры, и легкими, как газели; словно высушенными и прокаленными солнцем: среди них почти не встречалось тучных людей.
На открытом пространстве они умудрялись появиться словно бы ниоткуда на своих поджарых арабских скакунах. Привставали в стременах, вскидывали ружье, метко стреляли и стремительно, бешено, как ураган, уносились прочь, оставляя за собой шлейф пыли. Преследовать их не имело смысла, потому что еще ни одному французу не удавалось догнать араба на его быстрой, как птица, лошади.
После коротких набегов и неожиданных действенных ударов они возвращались к мирному труду. Такая тактика бедуинов изматывала французские войска, ослабляла боевой дух белых, создавала атмосферу неуверенности и страха.
После нескольких часов пути погода преподнесла французам сюрпризы. Небо затянула пелена, солнце сделалось тусклым. По пустыне проносились вихри, а с ними — пыль, песок и обрывки саксаула. Кто-то выразил опасение, что поднимается песчаная буря.
Принялись обсуждать, как быть. Едва ли отряд успеет повернуть обратно. Значит, стоит залечь и попытаться переждать бурю.
Симон нервничал. Он слышал пение песков, предвещавшее самум, смертоносный, летящий на огненных крыльях ветер. Слабое журчание приближалось, нарастало, превращаясь в громкое зловещее пение.
— Это джинны вышли на охоту и трубят в свои серебряные трубы, — заметил стоявший рядом солдат.
Лейтенант не понимал, как кто-то еще может шутить. Он не был трусом и не дрогнул бы перед врагом, но стихия внушала ему ужас.
— Нас же засыплет!
— Может, и нет. Однажды я уже попадал в песчаную бурю и, как видите, жив.
Отряд спешился. Солдаты не стали привязывать лошадей, и Симон счел это плохим знаком. Вскоре навстречу полетел песок. Он хлестал по голеням, коленкам и бедрам, а после добрался до лица.
Люди метались, словно потерявшие рассудок; они двигались наугад, потому что облако раскаленной песчаной пыли делалось все плотнее.
Закрывшись руками, лейтенант Корто упал на колени. Сквозь пальцы он видел, как пустыня погружается во мрак; сперва он еще различал силуэты своих сослуживцев, а потом все исчезло. Песок надвигался стеной; кроме него в мире не было ничего.
Все утонуло в звоне, гуле и реве. Лейтенанту чудилось, будто он впрямь слышит чудовищный бой барабанов, доносящийся с небес. Перед лицом столь грозного врага всякая попытка самосохранения представлялась бессмысленной.
Симон ощущал себя пылинкой в этом бешеном вихре, он понимал, что ему ни за что не одолеть этот ветер, и все же пополз, чтобы не быть окончательно засыпанным, заживо погребенным в песках.
«Господи, — думал он, — я сделался жертвой самого страшного в мире врага, я беспомощен, безоружен! У меня нет никакой надежды!»
Неукротимая тоска и страх смерти сжимали внутренности, он задыхался всякий раз, как в лицо ударял ветер, его тело сотрясалось в конвульсиях.
Перед мысленным взором проплывало все светлое, доброе и яркое, что ему удалось повидать и изведать в своей недолгой жизни: человеческая нежность и тепло, золото солнца, прохлада моря и зелень листвы, вдохновение от прикосновения прекрасного к душе, начиная от музыки и заканчивая величественным зрелищем родного Парижа.
Лейтенант понимал, что больше никогда не увидит родителей, не испытает ни женской ласки, ни мужского братства и… так и не узнает, что за тайна связывала дочь полковника Ранделя с бедуинкой пустыни, проклятой пустыни, где ему пришлось умереть и навсегда остаться, потому что под толщей песка никто не найдет его тела. В лучшем случае через несколько месяцев или лет кто-нибудь обнаружит его безымянные кости и равнодушно пройдет мимо.
А потом Симон подумал: это царство Аллаха, здесь молятся только ему, и именно он повелевает всем. И в припадке безумного отчаяния поклялся себе в том, что если он выживет, то примет ислам. Стоило ему сказать себе это, как его сознание померкло, и больше он ничего не чувствовал.
Кабир проснулся оттого, что его ветхое жилище буквально ходило ходуном, и немедля выбрался наружу.
Солнца не было, отчего утро походило на сумерки. Резкий ветер поднимал клубы пыли и бешено раскачивал верхушки пальм. Приближалась песчаная буря, когда небо опускается на землю и сливается с ней в одну непроглядную темень.