Было ясно, что в такой день никто из обитателей оазиса и носу не высунет из шатров, кроме разве что женщин, которым все же придется сходить за водой.
Кабир сразу понял, что этот страшный день должен стать счастливым днем для него и Хасибы.
Прихватив две кошмы, он бросился разыскивать девушку. Юноша не знал, где она обитает, с кем провела остаток ночи. Он лишь надеялся, что утром она отправилась к колодцу вместе с другими пленницами бандитов.
Он не ошибся: девушка была среди женщин, поспешно набиравших в кувшины воду. Подойдя ближе, Кабир увидел синяки на лице Хасибы и заметил, что ее рубашка изорвана. Он окликнул ее, и она повернулась.
— Что тебе надо? Уходи!
Ее голос был глухим, а взгляд сумрачным.
— Бежим. Сегодня. Сейчас.
— Ты сошел с ума? Женщины говорят, поднимается буря!
— Она послужит нам прикрытием. Никто не станет бросаться за нами в погоню!
— Но мы погибнем!
— Нет. Я знаю, как вести себя во время бури. Сейчас отвяжем верблюда и тронемся в путь!
Кабир отлил воды из ее кувшина в тыквенную фляжку. В его взгляде, во всех движениях сквозила небывалая решимость.
— А чтобы Дауду навсегда запомнился этот день, я сделаю вот что!
Он быстро высек огонь и запалил сухую траву. По ней тотчас поползли алые змейки, запахло гарью.
Хасиба смотрела на него во все глаза.
— Ты слишком быстро переходишь от благодарности к ненависти, — прошептала она.
— Тебе жалко Дауда?!
— Его — нет. Но как же другие люди? Женщины?
— Скажи им, чтобы бежали из оазиса.
— На погибель? Навстречу буре?!
— Кто-то погибнет, а кто-то спасется.
Хасиба поспешила к женщинам, а тем временем Кабир выбрал самое сильное, на его взгляд, животное. Остальных тоже отвязал.
Когда девушка вернулась, он помог ей сесть на верблюда, и сам забрался следом. Равнодушный к песчаной буре «корабль пустыни» затрусил прочь от огня, вглубь песков.
Издалека Кабир и Хасиба видели, как оазис окружило ревущее пламя. По воздуху неслись подхваченные ветром пучки горящей травы. Благодаря ветру сухая трава сгорала за несколько мгновений, потому живые деревья не успевали заняться и отделывались подпалинами.
Люди, верблюды, лошади разбегались из оазиса кто куда; к счастью, в огненной завесе еще были лазейки. Подожженные летящими искрами шатры пылали, а песок сделался невыносимо горячим.
Буря набирала силу. Казалось, пустыня содрогается от ветра, а из ее недр курится дым. Отъехав на некоторое расстояние, Кабир решил залечь в песок вместе с Хасибой, накрыться с головой и ждать. Он знал, что опаснее всего — вдохнуть вместе с воздухом крупицы песка.
— Даже если нас засыплет — ничего страшного. Выберемся. Лежи и не двигайся. Дыши как можно реже. Не бойся, все будет хорошо.
Стихия бушевала долго. Иногда и Кабиру, и Хасибе чудилось, будто они вот-вот не выдержат и задохнутся. И только лихорадочное сплетение рук дарило надежду.
Кабир оказался прав: они спаслись. Когда юноша и девушка выбрались из-под песка, кругом было спокойно. Над бесконечным серовато-желтым полотном пустыни подрагивало знойное марево, а на горизонте вставали миражи — моря, леса, оазисы, города. Они всплывали и тут же таяли в колеблющихся волнах горячего воздуха.
Верблюд как ни в чем ни бывало, жевал колючку, которая была столь жестка, что ее не смогла бы разжевать лошадь, а овца бы сочла несъедобной.
Кабир дал Хасибе немного воды, но сам пить не стал.
— Куда теперь? — спросила она, коснувшись рукой пересохших, потрескавшихся губ. У нее были воспаленные красные глаза, а на зубах скрипел песок.
— Двинемся в сторону Айн ал-Фраса, а там посмотрим.
— Как ты найдешь дорогу в пустыне: тут все одинаковое! — недоверчиво промолвила Хасиба, и Кабир ответил:
— Я здесь родился и вырос.
Они тронулись в путь. Солнце стояло над головой, и верблюд, словно призрак, не отбрасывал тени. Песок был мягким и белым, как известковая пыль. Ветер казался тяжелым и жарким, будто дыханье вулкана.
Понимая, что надо беречь силы, Кабир и Хасиба не разговаривали. Но когда, обогнув бархан, они увидели неподвижно лежащего на песке белого человека в военной форме, непонятно, живого или нет, оба издали изумленный возглас.
Кругом не было ни души: спутники европейца то ли погибли, то ли бросили его.
— Чего ты хочешь? — с тревогой спросила Хасиба, видя, каким хищническим огнем загорелись глаза Кабира.
— Надо узнать, жив ли он.
— Зачем? Это чужой человек! А если тут есть и другие белые люди?!
— Никого нет! Он один! Этот европеец может нам помочь!
— Он?! Чем?!
Ничего не ответив, юноша слез с верблюда и осторожно приблизился к лежащему на песке человеку. У того были до странности светлые волосы и слишком нежная для мужчины кожа. А когда он открыл голубые, как небо, глаза, Кабир вздрогнул: он не предполагал, что они могут иметь такой необычный, воистину изумительный цвет.
Этот человек казался очень чужим, и юноша испытывал к нему враждебные чувства. Тем не менее, когда мужчина произнес арабское слово «вода», он без колебаний отцепил от пояса флягу с драгоценной влагой и поднес к губам незнакомца.
Хасиба протестующее вскрикнула, и Кабир уверенно произнес:
— Я знаю, что делаю. Он нам нужен.