Мне было даже слегка стыдно, причём за них, а не за себя. Хотя сами они никакого стыда не испытывали, как и потребности в нижнем белье или в уединении для занятия любовью. Действительно инопланетяне. Подумать только, мне не стыдно смотреть на убийство, мне не стыдно и убивать. Не стыдно везти наркоту. Хотя нет – последнее меня еще волновало, на самой границе чувствительности. Не могу отделаться от стереотипов моего, уже далекого от меня общества. Но мне, отчего-то стыдно то, что никому никакого вреда не наносит. Наверно это наше, чисто людское безумие, которое не кажется нам таковым лишь потому, что безумны все поголовно. «Мы все тяжело больны». Испытывать стыд от того, что безвредно и даже красиво. Более того это весело и приносит радость. Выверты человеческого сознания. Твилеки, как и зелтроны, одного из которых я старательно косплею, их лишены. Счастливые создания. Остается и мне растереть мой ненужный стыд в порошок и начать вести себя бесстыдно, отбросив в сторону навязанную мне искусственную мораль. Странно, но смотря на понимание этих инопланетян мне все равно стыдно. Ничего с этим сделать не могу.
– Травер, твой корабль начинает оправдывать свое название, – заметил я, беззастенчиво рассматривая сочные, почти нагие тела.
– Ты чем-то недоволен? Не ты вчера исследовал на профпригодность четверть товара?
– Я не заселялся к ним, это ты их ко мне подселил. И даже не я первый начал, и замечу, это было круто. Не завидуй, – я злорадно улыбнулся. Почему я должен чего-либо стыдиться? Ну вот почему?
– Извращенец–ксенофил. Вот посадят тебя за совращение, будешь на суде это рассказывать, – хохотнул Кейн.
– Кого это вообще волнует? – ответил я. – Нашелся моралист. Лучше скажи мне, почему этот торговец не опасается за свой товар или свою жизнь, путешествуя в одиночку. Он так и поведет их на рынок рабов – дружной толпой? Продаст на аукционе и пойдет довольный по своим делам? Что мешает им отвернуть ему голову? Или кому-то другому?
– Такого никогда не случится, – поразился самой идее Травер. – Они так заботятся о своих семьях и родных. За них дадут выкуп, на который много лет смогут жить их сестры и братья. Да и не так уж и ужасно то, что ты зовешь рабством. Думаешь, они сами знают, что делать со своей свободой?
– Их продадут на грёбаном аукционе рабов. Что за дерьмо у них в головах? – спросил я Травера, скорее для приличия и уже без какой-либо эмоциональной окраски.
Но смирение и страх – то, что всегда вызывало у меня чувство брезгливости, даже омерзение. И я не считал такую судьбу для них справедливой. Это нарушало мое эстетическое чувство – красота должна быть свободной. Несвобода всегда уродует, опошляет её.
– Успокойся, тебе это никак не изменить, – так же спокойно ответил Травер, – Мы статисты, наблюдатели в столь большом и безучастном мире, что никакие высокие устремления идеи и благородные порывы не имеют в нём силы. Ты же знаешь, малой частице не изменить увлекшего течения большого потока – он управляется куда более фундаментальными силами. Поток слишком велик, чтобы им можно было управлять – он прокладывает себе русло сам, не интересуюсь судьбой увлеченных им частиц.
– Кто это сказал!? – резко обернулся я. Травер точно это не сам это придумал.
– Это? Ивендо. Его слова. Когда он услышал про то, что с нами случилось, он сначала долго ругался, а потом его пробило. Вот я и запомнил, что он сказал. Ему неделя осталась долежать в больничке, но прослышав про наши несчастья, он собрался бежать из нее, чтобы «взорвать это течение», как он сказал.
– Взорвать? Взорвать!? – спросил я, поймав очень простую и вместе с тем важную мысль, – Взорвать… Всё верно! Если ты не оседлал такую силу сам, то остается плыть по течению. Или взорвать русло. А он точно прав! Как никогда прав.
– Похоже, пробило и тебя. В чем дело то? Что я упустил? – переспросил удивленный моей реакцией Травер.
– Я нашел решение. Взрывы всякие важны – взрывы всякие нужны… Но пока его обдумаю, – радостно ответил я, – И всё же своё отношение к работорговле я не меняю.
– Забей, – подошел Кейн, – Это же не люди. Людей должны волновать проблемы других людей. А проблемы твилеков колышут только самих твилеков. И это правильно. Можешь им начать помогать, и причиненное добро тебе до-олго не забудут.
– А, – я махнул рукой. – Нахер все ксенокультуры. Вообще всё нахер. Я вовсе не о том.
И пошел в штурманскую. Считать. Числа понятнее, проще и куда мне ближе – их трудно исказить предательскими чувствами.
