– Увы, нет, – с сожалением ответил арканианец. – Соседи по спутнику будут очень недовольны, если прознают о таком. Некоторые из них сильно обидятся, а я не намерен жить в окружении расстроенных хаттов.
– Но это только макет, – заметил я.
– Тут есть и просто потенциально опасные предметы, – ответил на это Аболла. – Но весьма и весьма впечатляющие при этом. Бомба – ничтожный элемент коллекции.
– Значит, иррациональное чувство тяги к опасному не чуждо и тебе. Стремление к смерти, как его зовут. Как и излишнее любопытство, – сказал я насмешливо. – Разве так принято у вас? Разве вы не подавляете эмоции, не имеющие рационального обоснования?
– Весьма разумно требовать от других того, чему не следуешь сам, – начал юлить, как мне показалось, арканианец.
– Отчего бы и нет? Если не требовать этого от тебя, то я могу и начать покушаться на вашу идею исключительности, – возразил я.
– Не стоит. Сам по себе факт рождения в Аркании, или мой генотип не делают меня лучше, но последствия этого очевидны и необратимы.
– Но проживая за пределами своей родины, ты предаешь её, – сказал я осторожно. – Конечно, всякий действительно разумный не ограничивается местечковыми ограниченными идеями, а мыслит категориями цивилизации или вида и не будет гордиться своим происхождением или как ты сказал генами. Но ставя выше всего разум, а не ритуалы и знамена, можно стать и уязвимым без этих объединяющих вещей. Как лично, так и всей цивилизацией, этому потворствующей. Разумные, вроде тебя, не склонны заниматься неумным занятием – битьем чьих-то морд. И живя там, где удобнее, легко пропустить тот момент, когда бить лица начнут не кому то-там, а твоим сородичам, находящимся вдалеке от места твоего проживания. Я считаю подобное поведение нерациональным, если тебя волнует будущее твоего мира.
– Отнюдь. То, что ты назвал моей родиной, а вернее рациональная цивилизация, ставящая превыше всего разум, а затем уже после него личность, разумеется, заслуживающую так зваться – предмет моей заботы независимо от того, где я нахожусь. Ты вновь вводишь себя в заблуждение, измеряя чужое поведение своей ограниченной логикой, – никак не рассердился на мой выпад арканианец.
– Но играя по чужим правилам, ты им потворствуешь, – заметил я.
– Тебе неведом смысл слова «Внетерриториальное понятие о размещении активов».
– «Смысл!» – фыркнул я. – Любое, даже самое рациональное деяние проистекает из изначально тёмных животных мотивов, лишенных какого бы то ни было смысла по определению. Поскольку смысла жизни, как у глобального процесса нет. Не больше, чем в полете листа, сорванного и подхваченного ветром. Оттого и «смысла» ни в каком смысле, выдуманном человеком или арканианцем, нет. Единственной космической реальностью является бессмысленная, неуклонная, роковая, безнравственная и неисчислимая неизбежность[2].
– Нет смысла в смысле? – резануло слух сказанное арканианцем. – Это бессмысленный набор звуков. Нет его в самосовершенствовании? В стремлении к знанию из темноты невежества? – лицо Аболлы едва подёрнулось в отвращении. – Не ожидал я от навигатора подобной глупости.
– Если признать это имеющим смысл само по себе, то он должен быть вообще во всём. В том же большом спорте и религиозных войнах, – широко, до боли в скулах, в ответ улыбнулся я. – Нет ничего лишенного смысла! Либо… - либо, – я махнул рукой в две стороны. – А то, что ты называешь «смыслом» – это подмена понятия. Ты им называешь «рациональное обоснование».
– Я вновь расстроен несовершенством вашего отсталого языка. «Смысл», лишенный рационального обоснования, таковым не является, это – мыслительное искажение. Эмоциональная реакция
– Возможно в этом основные проблемы нашего непонимания? – предположил я. – Что мы можем говорить об одном и том же, но при этом совершенно друг друга не понимать?
– Вернее в том, что ваш язык иррационален, отражая обезьяньи представления об устройстве мира, и в своей основе несет ошибки, проецирующиеся в ваше поведение. Примитивный язык сдерживает разум в загоне для скота.
– А необходимость коллекционировать все эти бесполезные предметы это своего рода когнитивное искажение? – вместо того, чтобы обсуждать лингвистику, спросил я. Сказанное отчего-то прозвучало очень странно, причём для меня самого.
Лицо Аболлы окаменело. На нём не дрогнул ни один мускул, но я почувствовал волну гнева, возникшую в нем, и накатывающую приливом негатива на меня. Самые сильные свои чувства он сдерживал в отличие от мимолётных реакций. Но не от меня.
– Тебе не известно рациональное обоснование этого, – процедил Аббола, чуть подавшись вперед. Сопровождавшие его дроиды с чудовищной скоростью навели на нас оружие.
Видя, что дело уже почти пришло в состояние насыщения, к нам подошёл Травер, до этого бродивший по этому храму Эриды.
– Так как насчет того, чтобы Олег сделал то, ради чего мы здесь собрались?
– Да, конечно, – выдохнул Аболла. Мы прекратили играть в гляделки.
