Материалисты эмпирики считали человеческое тело инструментом соприкосновения с реальным миром, но для Платона оно — злой посредник, искажающий восприятие и отвлекающий нас чувственными ощущениями от интеллектуального созерцания истины. Зрение или слух ненадежны, они могут обмануть, но мысль и логика, если оставят тело, способны устремиться к истинному бытию и даже прийти к реальным абсолютным сущностям. Таким образом, вместо научного наблюдения и опыта предлагалось положиться на мистическое прозрение и математические рассуждения.
Умение постигать геометрические истины, верность которых логически очевидна каждому, считалось обязательным условием для того, чтобы подготовить свой ум к восприятию высших идей. Кроме того, Платон пытался математически обосновать неравенство между людьми, доказывая, что надлежащая мера справедливости должна определяться геометрически (пропорционально достоинству человека), а не арифметически (по равенству меры или числа). Плутарх трактовал платоновский тезис «бог всегда геометризирует» в том смысле, что бог является противником демократии.
Развивая мысль учителя, Платон полагал рациональное исследование понятий единственным источником знания. Фактически же все свои выводы он получал интуитивно, полагаясь на свою богатую фантазию и мистический склад ума. Так, заявлялось, что лишь общие понятия (идеи) являются истинными сущностями — неподвижными, неизменными и вечными. Подобно тому, как в логике общие понятия распадаются на рода, рода — на виды, а виды — на конкретные вещи, также и иерархию идей Платон мыслил в виде пирамиды, на вершине которой находится высшая идея Блага, ниже — менее общие идеи, которые также распадаются на свои еще более частные варианты. Материальные же предметы находятся в самом низу и представляют собой лишь тени — тусклые и искаженные отображения идей высшего уровня.
В самом деле, говорит Платон, каждая вещь одному из нас кажется прекрасной, а другому — безобразной, то есть всякий предмет сочетает в себе взаимоисключающие свойства, а, значит, является нереальным. Отсюда необходимо заключить, что чувства дают нам лишь мнение о мире, тогда как истинное знание относится не к отдельному красивому предмету, но к «прекрасному самому по себе». Так, в мире рождается множество кошек, и все они различны, точно также и плотники делают множество разнообразных кроватей, но обо всех них мы говорим: «Это кошка» или «Это кровать». Очевидно, что слова «кошка» и «кровать» необходимы в языке, но под каждым из них мы подразумеваем не конкретное животное или конкретный предмет мебели, но напротив –
нечто общее, нечто универсальное, что есть у всех кошек и у всех кроватей. Эти отраженные в нашем мышлении «кошка» и «кровать» не имеют конкретного места в пространстве и времени, но являются вечными и неизменными идеями, а отдельные реальные кошки и кровати возникают как частные несовершенные воплощения этих идей.
Соответственно, философом является тот, кто способен созерцать не отдельные кажущиеся предметы и явления, но истинные их формы, то есть идеи. К частным же мирским делам и событиям философу следует относиться пренебрежительно.
Человеческая душа также является сверхчувственной сущностью, вечной и неподвижной, но выступающей причиной движения. Из положения о вечности вытекало, что душа бессмертна, она существует всегда, переселяясь из одного тела в другое. При этом всякое наше истинное знание об идеях возможно лишь потому, что души некоторых людей (философов) еще сохранили некоторые воспоминания о том времени, когда они не были заключены в смертные тела и могли непосредственно созерцать Абсолют.
Личные взгляды на общественные отношения Платон изложил в знаменитом произведении «Государство», где показал себя утопистом, не понимающим, что на его глазах происходит вовсе не возвращение обратно от демократии к аристократическому правлению, а идет стремительное объединение небольших греческих полисов в крупные монархии. Новые державы будут опираться не на землевладельцев и не на народные массы, а на сильную армию и единое экономическое пространство. В своих мечтах Платона соединил все предрассудки своей эпохи, и представил читателям идеализированную до абсурда Спарту, восхищение которой, впрочем, легко объяснить ее консервативным политическим устройством и уверенной победой над Афинами.
