Меня ввели в зеркальную комнату, уложили на широкую кушетку, подключили провода, датчики и оставили там одного. Прямо под ухом раздался металлический скрежет, что-то щелкнуло, кушетка качнулась, ослепительно вспыхнул свет. Не прошло и минуты, как по зеркальной поверхности стен поплыли мутные очертания – рисунки, знаки, пентаграммы – такие, как в тетради Дмитрия. Поначалу они выглядели тускло и текли подобно реке, сменяя друг друга, так быстро, что невозможно было их классифицировать. Но вот течение их замедлилось, и я стал различать отдельные изображения. Пытаясь разобраться, откуда идёт трансляция, я стал вертеть головой, но ничего не обнаружил. А знаки всё плыли и плыли – то шумерские, то тибетские, то вообще непонятно какие.
Вновь раздался металлический скрип, дверь отворилась, и вошёл Пётр.
– Ну-с, что скажешь? – спросил он.
– Надеюсь, вы ведёте запись этого калейдоскопа? – поинтересовался я.
– Сие невозможно. Всё, что ты видел, происходило исключительно в твоей голове, – сказал он.
– Галлюцинация… – разочарованно протянул я, снимая с себя присоски датчиков.
– И да и нет, – улыбнулся Пётр.
– Эх, надо было хоть зарисовать… Я же и десятой части не запомнил, – досадовал я.
– Этого добра будет предостаточно. Вон Дмитрий ни одну тетрадку исписал, а толку? Давай-ка, Андрей, я тебя покормлю. Ты ведь с дороги, а мы сходу запихнули тебя в наше «прокрустово ложе». А заодно и переговорим.
Через полчаса мы уже сидели в гостиничном номере, который был снят для меня, и пили коньяк. Наш разговор потёк непринуждённо и просто, словно знали мы друг друга давно. И вот что мне стало ясно из его рассказа. В юности он был яростным последователем Бехтерева, того самого, что основал Институт мозга. Перед самой войной прошла очередная чистка в рядах учёных, и загремел наш Петенька, как вредный элемент в Норильский лагерь. И вот там-то приключилась встреча, да такая, что в корне изменила всю его жизнь.
С Николаем Александровичем Козыревым они сошлись, по словам Петра Вениаминовича, на любви к поэзии. Читали друг другу Гумилёва. Этот самый Козырев вообще прославился любовью к опальным поэтам. ГУЛАГовские бараки – особое место. Там собиралась элита эпохи, велись интеллектуальные споры, разрабатывались концепции, рождались великие книги. И вот однажды спор зашёл о сущности времени. Козырев, человек, наделённый гениальной интуицией, привёл целую обойму ошеломительных гипотез. Пётр Вениаминович объяснял мне всё это очень подробно. Формулы чертил, схемы всякие. Далёк я от физики, ничего тут не поделаешь. Но несколько его утверждения помню до сих пор:
– время имеет направленность хода и плотность;
– время вырабатывает энергию, противодействующую росту хаоса;
– время распространяется мгновенно;
– время поглощается и излучается материальными телами;
– время взаимодействует с веществом звезд, являясь для них источником энергии;
– время является необходимой составной частью всех процессов во Вселенной, а, следовательно, и на нашей планете все процессы идут либо с выделением, либо с поглощением времени.
Петра в ту пору особенно зацепило то, что время экранируется твердыми веществами и что оно способно отражаться зеркалом, подобно свету… Вот об этом и спорили до хрипоты, чем выводили из себя соседей по нарам.
– Как ты не понимаешь простейшую истину? – вопрошал Козырев. – Всё, включая время, существует в неких определённых условиях. Измени условия, и изменится само течение времени.
Сказав это, он подобно Леонардо начертил схему отражателя. Вот это и стало некой чертой, после которой Пётр Вениаминович навсегда определил путь своей жизни.
После войны Козырева освободили, а чуть позже, и нашего Петра. За первого заступились учёные астрофизики, как освободили второго, история мутная. В первый день нашего знакомства он говорил, что получил свободу за особые заслуги в медицине. Якобы вылечил от душевного недуга жену начальника лагеря. Но спустя несколько лет я узнал, что именно там он, используя чертежи Козырева, построил свою первую зеркальную установку и даже провёл ряд опытов с участием заключённых. Вполне вероятно, что соответствующие органы посчитали его нужным товарищем и выпустили на свободу для дальнейшей научной работы.
Оказавшись на воле, он решил совершить некий прорыв в области познания. Тем более, что сам Козырев к этой идее охладел, а Пётр Вениаминович, напротив, думать ни о чём ином не мог.
– Видишь ли, Андрей, теперь от меня всё время требуют результата. Практической пользы от исследований, – жаловался он. – В это вбухано столько человеко-часов… И вот наконец свет в конце туннеля. Месяц назад после множества исследований мы поняли, что с помощью данного аппарата можно войти в сознание любого субъекта.
– Что значит войти в сознание? – переспросил я.