Наполеон в пылавшей Москве тоже мечтал о перемирии. Любые друзья теперь были хороши. «Когда Вы приедете, мы сможем заключить желаемое соглашение, отвечающее взаимным дружественным взглядам двух наших правительств», – написал Маре из Вильны. В Париже догорала осень, объявшая рыже-красным пламенем деревья в саду Тюильри. Подросшие воробышки, народившиеся этой весной, сбивались в плотные стайки, грея друг друга своим теплом. Ехать за тысячу четыреста миль, навстречу войне, с горячим желанием сделать что-то полезное для своей нации, но без всякой надежды на успех… Оставив жену в Париже, Барлоу взял с собой только племянника Тома и проводника от министерства внешних сношений.
Конечно, весь этот путь был проделан зря. Что́ бы ни пел ему Маре, американец не мог не замечать признаков надвигавшейся катастрофы: переполненные госпитали, дезертиров жуткого вида, только что набранных рекрутов, которых спешно учили обращаться с оружием… Но не ехать же обратно. Судя по всему, император скоро будет здесь. Тогда и подпишем договор. Хотя теперь он вряд ли будет что-то значить…
– Кра! Кра! Ток. Кра! – ворвался в комнату резкий, надрывный крик.
Подойдя к окну, Барлоу увидел ворона, сидевшего на ветке облетевшего клёна. Вид у птицы был недовольный, ей как будто хотелось кого-то обругать. Завидев человека в окне, ворон потоптался на суку, глянул на двуногого своим блестящим глазом и снова каркнул, распушив длинные перья под клювом.
– Что, дурень, хочешь здесь зазимовать? – спросил его Барлоу. – Я-то здесь поневоле, а тебя зачем сюда принесло? Ты вольная птица, лети, куда хочешь.
– Кра! – в последний раз крикнул ворон и тяжело взлетел.
Джоэл проследил взглядом, как черный силуэт, взмахивая длинными узкими крыльями, уносится в серое небо, отчетливо выделяясь на его фоне, словно вырезанный из бумаги. В голове вдруг сами собой стали складываться строчки, набегая одна на другую; Барлоу поспешил к столу, придвинул к себе лист бумаги, откинул крышку чернильницы, обмакнул перо и вывел заголовок:
Совет ворону
Давно уже он не испытывал такого прилива вдохновения. Перо летало по бумаге, покрывая быстрыми строчками один лист за другим.
Гриша жил одним лишь ожиданием. Просыпаясь, он молился о том, чтобы сегодня отец приехал сам или прислал кого-нибудь из людей забрать его домой. Почта уже заработала, Гриша отправил письмецо в Калугу, расплатившись ассигнациями, оставшимися от французов. (Он страшно боялся, что его арестуют, потому что ассигнации были фальшивые, хотя и сделаны очень хорошо, с водяными знаками, но деньги взяли.) Каждое утро Гриша обходил главные улицы, заглядывая в уже открывшиеся мелочные лавки: не справлялись ли о нём? Если вдруг будут искать такого-то, то он проживает там-то.
В дом на Яузе, где он жил с французами, вернулись прежние хозяева; Гриша объяснил им, кто он такой, его оставили из милости, хотя люди и косились на него недобро, считая каждый съеденный им кусок. Какое унижение! Скорее бы за ним приехали!
В Москве всё еще чувствовался запах гари; улицы были перегорожены кучами из обломков, по вечерам порой слышался треск обвалившейся стены. На месте сгоревших усадеб возводили временные шалаши, их охраняли сторожевые псы. Только на Тверской, Лубянке и некоторых других улицах уже появились пешеходы и даже экипажи, а в темное время зажигали фонари возле лавок. Дважды в неделю в дом вернувшегося генерал-губернатора Ростопчина или в другие дворцы, пощаженные пожаром, съезжалось высшее общество, но балов не устраивали и спектаклей не давали: все были в трауре.
