Но на этот раз всё выглядело иначе. Лигу социалистического действия распустили через некоторое время после падения Берлинской стены в 92-м. Чеву исполнилось сорок пять лет, и не было больше ничего заманчивого в его статусе холостяка, в том, как он менял одну паршивую работу на другую, в том, что у него не было ни дипломов, ни востребованных на рынке труда навыков. Он был коммунаром до мозга костей, созданным для жизни в общине. Он всегда входил в состав чего-нибудь. В тот день, пока мы ехали в машине, он рассказал мне о своих новых знакомых, которые проводили терапевтические встречи, нацеленные на изменение поведения у осужденных насильников. У них было несколько офисов, группы встречались еженедельно, а по выходным они устраивали марафоны и доводили друг друга до состояния, в котором что-то всплывает на поверхность. Чева так впечатлила теплота и организованность группы, что он начал кое-что припоминать… как он испытывал влечение к дочери своей бывшей девушки — ребенку было всего тринадцать. Да ведь он тоже извращенец! Поскольку это влечение никогда не было реализовано, признание не привело к судимости. Зато оно стало входным билетом в терапевтическую субкультуру, состоящую из групп конфронтационной терапии и самопомощи, и Чев понял, что здесь его ждет успех.
В отличие от образованных левых, терапевты, специализирующиеся на извращенцах, проявляли интерес к будущему Чева. Они отправили его на курсы и платили за него, чтобы он преподавал во время подготовки к сертификации. Они готовили его к карьере внутри движения. Чев со всей серьезностью рассказывал о том, как осознал, что его девиации начались с сексуального опыта с двоюродной сестрой в подростковом возрасте. Это был эпизод, который он восстановил в памяти.
Я слушала; я была за него рада и разочарована. Это больше не было игрой «на слабо». Поскольку оставаться подростком означает отрицать любую компенсаторную ложь о собственной жизни, я поняла, что клятва была нарушена.
В мотеле мы жили на деньги Сильвера. В апреле, когда у меня всё-таки случился приступ и я лежала под капельницей в Оклендской городской больнице, Дельфин и Чев были заняты совместным просмотром кино, но это было позже. В январе мы отдыхали на побережье, читали, ходили на прогулки и без лишних слов сошлись на том, что поездка будет короткой.
Так что да, потихоньку всё копилось до тех пор, пока не настал момент, когда более невозможно полагаться на мифологии, в которые ты верила прежде, а новых на замену нет. На поверхность ничего не всплывает. Всё разваливается.
Нам пора задуматься о том, чтобы навсегда оставить тело.
Стоп-кадр этого мгновения (пятница, 20 ноября 1998 года, ИстХэмптон): Сильвер и я — это Бувар и Пекюше. Относительно теплый светло-серый ноябрьский день. Падают бурые листья. Горы листьев вдоль дороги ждут, когда их заберут городские службы. Прилив. Стебли амброзии на побережье всё еще зеленожелтые — на фоне чахнущей травы и залива они выглядят на удивление сочными и густыми. Я сижу на задней веранде бара «О’Тулс» у воды, на Скво-роуд — на той улице, где мы с Сильвером прожили с перерывами несколько лет. Дом продали в прошлом году. Несколько недель я была поглощена тем, что писала. Теперь я в этом не так уверена —
Я приехала сюда из Лос-Анджелеса 1 сентября, примерно десять недель назад. Взяла академический отпуск на полгода. Начала читать книгу «Тень сэра Видиа» Пола Теру о его дружбе с писателем В. С. Найполом. Я начала ее читать, потому что незадолго до этого ее упомянул Гэвин Брайс — человек, с которым с 3 сентября я занимаюсь садомазохистским сексом по телефону. Гэвин — успешный кинопродюсер. Эта деталь показалась мне ироничной, когда недель десять назад мы «встретились» с ним около полуночи в лос-анджелесском телефонном чате, и я рассказала ему, что перебралась сюда, чтобы писать о провале своего жалкого независимого фильма. Гэвин рассмеялся. Он звонил из Северной Африки. В его съемочной команде была без малого тысяча человек, они готовились к съемкам среднебюджетного голливудского фильма.