Пришельцы и анорексия полностью

В ту ночь мы проговорили не меньше часа, и я оставила Гэвину мой настоящий номер телефона; теперь он может позвонить в любой момент, хотя обычно он звонит, когда в Северной Африке около одиннадцати. Между нами разница в восемь часов, и я неосознанно подстраиваюсь под него, когда хожу гулять.

Меня интригуют читательские предпочтения Гэвина. Он любит классику. После восемнадцати часов в офисе, на площадке или на телефоне он читает до глубокой ночи. Если мы не придумываем истории, чтобы завести друг друга, например: Я звоню из машины, пока еду по Лонг-Айлендскому шоссе… Еду на встречу с тобой из Нью-Йорка — он начинает рассказывать о своих любимых писателях — о Шекспире, Джозефе Конраде, Роберте Стоуне. Сейчас я читаю книгу по рекомендации Гэвина, и в ней Пол Теру вспоминает совет, данный ему однажды Найполом, который был на десять лет его старше: «Выдающийся текст — это тот, что предлагает тревожное видение мира с позиции силы». Читаю это и вдруг понимаю, что именно это мне больше всего не нравится в классических текстах, а если точнее, в Великом Мужском Письме. Это как Андре Бретон, который как-то хвастался перед своими дружками-сюрреалистами, что он ни одной женщине не покажется голым, если только у него не стоит член —

Гэвин ведет учет своих расходов на телефонные разговоры. Пока что он потратил на эти звонки около пятисот долларов. Поскольку деньги — инструмент его профессии, меня это не сильно впечатляет. Тем не менее после каждого его звонка я отправляю ему в ответ порнографический имейл, затем он снова мне звонит, чтобы мы разыграли по телефону следующую сцену. Кажется, проделывая всё это, можно кое-что понять про нарратив.

Хотя он доминирует, только если я прописываю это в сценарии, Гэвин-продюсер занимает воспитательную позицию. Задача моих имейлов — как и всякой порнографии — завести его, помочь ему кончить. И когда мне это удается, Гэвин без промедления награждает меня звонком. Только я хочу, чтобы вдобавок ко всему он в меня влюбился, т. е. стал считать меня самым очаровательным и завораживающим созданием на земле. Поэтому я экспериментирую. Насколько я могу раскрыться, не отвлекаясь от сути, от главного события? Может ли соблазнение, т. е. обращение к схожим ощущениям и опыту в феноменологическом и социальном мире, усилить мастурбационную функцию текста? Гэвин на этот счет высказывается проще. Как и многие из мира кино, он любит повторять: «Я рассказываю истории». Мне подобная позиция никогда не была близка, и сейчас я понимаю, что беда «Грэвити и Грейс» в том, что этот фильм был скорее притчей, нежели историей. Кажется, письма, которые я пишу Гэвину, располагаются где-то между психологическим нарративом и плутовским романом. Быть может, блуждающие описания плутовского романа подходят для порнографии? Допускаю, что пространства между связующими точками Траха могут быть целиком отданы игре. Как бы то ни было, если имейл написан хорошо, Гэвин его распечатывает и пользуется им, когда дрочит, что мне льстит. Он не любит философию, считает ее совершенно неэротичной — отклонением от психо-биологической сути: его-как-камень-твердый-член-моя-текущая-пизда-наши-бьющиеся-сердца. Истории, юмору, географии просочиться легче —

Вчера вечером я открыла «Нетскейп», нашла имейл, который писала ему последние шесть дней, и наконец нажала «Отправить». Я почувствовала, как сообщение движется по телефонной линии Ист-Хэмптона на запад к нашим серверам в Лос-Анджелесе, затем обратно на восток к спутнику над Найроби: пятнадцать секунд, технологическая вечность, черная горизонтальная полоса загрузки необратимо растягивается по экрану компьютера, как долгий поцелуй или неспешная ебля.