Я третью ночь оставалась на Сикрест-лейн в доме девушки своего мужа. Они оба были в Нью-Йорке, в сотне миль от меня. Поскольку я проводила очень много времени в полном одиночестве, когда жила в Лос-Анджелесе, звонки в голосовой чат вошли в привычку. Перед тем как идти спать, или во время рабочего перерыва, или долгими жаркими послеполуденными часами мне нравилось слушать голоса людей на линии секса по телефону «Доминирование и подчинение». Это было ненавязчивое сообщество фрилансеров-трудоголиков. Иногда мы обменивались сообщениями о том, чем мы занимаемся. Никто из тех, кого я знала по миру искусства, не был заинтересован в доминировании и подчинении, да и в обычном сексе тоже. Садомазохистская игра была практическим навыком. Мы перекидывались голосовыми сообщениям, могли обменяться телефонными номерами, и некоторые разговоры приводили к встречам. Так у меня появилось что-то, чего я с нетерпением ждала. Хотя в Нью-Йорке я бы никогда не стала заниматься садомазо-сексом с незнакомцем в машине, в Лос-Анджелесе это отвлекало от поверхностно хлопотливой, но не особенно захватывающей жизни. События хоть и происходили, но ни к чему не приводили, все бесконечно друг с другом разговаривали, но обмена информацией не было — не было того ощущения, когда твои слова и жесты входят в поле собеседника. Садомазохистские игры с незнакомцами помогали мне почувствовать, что тот, с кем я говорю, существует.
Там, в Нью-Йорке, были настоящие события и разговоры, была история, были пейзажи, люди, вещи, которыми я хотела обладать и которым завидовала, и я бы никогда не подключилась к лос-анджелесскому телефонному чату, не проведи я последние три дня в доме Роберты за разбором алтаря, который она соорудила в книжном шкафу на первом этаже дома: в центре нарисованный пенис моего мужа, а вокруг него кусочки линолеума, вынесенные ею из дома на Скво-роуд, где мы жили. «Крис, ну ведь она художница», — рассудил Сильвер. Потом у меня состоялся телефонный разговор с моей заклятой подругой Даниэль. Даниэль — глас супер-эго с Манхэттена. Я даже не успела упомянуть алтарь пенису, а она уже гадала, какая из моих детских травм довела меня до такой гнетущей и неадекватной ситуации. Даниэль рассказала мне о своем психотерапевте, своем агенте, своих Зрелых Отношениях, и сорок минут спустя я повесила трубку, чувствуя себя тараканом, мечтая о том, чтобы произошло что-нибудь невероятное, и вот оно произошло.
С безопасного расстояния в три тысячи миль я впервые подключилась к лос-анджелесскому телефонному чату:
Мы переписывались, шутя и флиртуя, вбрасывая крохи информации, которые отличали нас от других «Гэвинов» и «Карен» на линии. Наконец около полуночи мы созвонились напрямую. Гэвин говорил с акцентом человека, который часто переезжал с места на место. Акцент был похож на британский, но с тем же успехом он мог быть австралийским или южноафриканским. Помню, я сказала ему, что большинству американцев мой брак кажется странным. «Подожди-ка, — сказал он, — а ты тогда откуда?» И когда я рассказала ему, что я из Веллингтона, он признался, что прожил там десять лет. Гэвин Брайс не только был кинопродюсером, так еще и жил когда-то в полумиле от меня. В Новой Зеландии все приходятся друг другу сколько-нибудь-юродными родственниками. Мы знали одних и тех же местных знаменитостей, ходили в одни и те же бары, на те же вечеринки. Однажды я написала для местной газеты рецензию на один из его ранних фильмов — нетленку, я общалась со многими из его друзей, и хотя теперь, в девяностых, он не очень поддерживал связь с Новой Зеландией, он сказал, что слышал о моем фильме.
В ту ночь всё сошлось невероятным образом. Гэвин объехал полмира. Он считывал мои отсылки к провинциальному гранжу, а когда я рассказала ему о доме на Сикрест-лейн, оказалось, что он прекрасно знает, где это. Гэвин обожает Хэмптоны. Он рассказал, что дружит с Клаудией Шиффер, у которой есть дом неподалеку, а также с Полом Теру. Он вполне себе мог знать и Чева Мёрфи, хотя об этом я его пока не спрашивала. Нас двоих неслучайно тянет к садомазохистским практикам, ведь мы оба мечтаем о той чарующей силе, которую мы — подобно Джозефу Конраду, любимому писателю Гэвина, — понимаем как мгновение, когда стоишь у обрыва, не зная, что будет дальше, готовясь к прыжку: этот «чистый, бескорыстный, непрактичный дух авантюризма»[20].