Катрина заснула около половины десятого. Еще полчаса я бесцельно поперебирала кнопки на пульте и завалилась спать. Скрип двери разбудил около одиннадцати. Славка направился прямо в ванную. Потом, не заходя на кухню, осторожно приоткрыл скрипучую дверь и залез под одеяло. Я почувствовала, как он дует мне в щеку.
– Приветик, трудоголик. Шашкой махал?
– Ага, около восьми закончили. Потом посидели в хирургии. Не обиделась?
– Ну ты даешь! Ты за кого меня принимаешь?
От него слегка пахло алкоголем.
– А машина где?
– На стоянке перед приемником оставил. А что, нужна?
– Да не, просто от тебя пахнет. Я подумала, как ты добрался.
– Подвезли.
– Ну и о’кей.
– Блин, Ленка, не знаю, сколько еще так продержусь. Надо кого-то искать. Я уже бабусе нашей сказал, что нужно срочно кого-то выловить. Хоть дежуранта. Иначе уже дырки начну в мозгах делать и крестиком вышивать. Она еще и в отпуск собралась на целый месяц: покупает меня замещением. Типа мальчик, все в шоколаде, потерпи. А я кусок безвольного дерьма и потерплю. Завтра отменился… Пошло все… реанимация… Короче, завтра отдыхаю…
Он чмокнул меня в лоб, повернулся спиной и через несколько минут уже сопел, как маленький мальчик.
Я проворочалась с боку на бок еще около часа, несмотря на Иркины таблетки. Похоже, уже совсем перестали на меня действовать. Признаться я ей в этом не могла: боялась, что упечет в больничку как некурабельный случай.
А утром, почти не удивившись, я обнаружила себя лежащей около окна и без труда вспомнила все ночные галлюцинации. Дед решил снова возобновить беседу. Причем на тему, которую он, как мне поначалу казалось, решил не трогать. На этот раз, так же как и Полина, дед решил заскочить в гости, и обнаружила я его на подоконнике прямо в спальне. Сидел в позе лотоса, тощий морщинистый йог, и широко улыбался.
– Ленка, привет. Что у тебя еще нового, кроме мужа?
– У меня нет нового мужа, ты же знаешь.
– Это для вас теперь разные виды совместного проживания имеются, а для нас, стариков, если живете вместе, значит, муж.
– Хорошо, пусть так. Ничего другого нового все равно больше нет.
– Эх, жалко. Раньше, когда в больнице работала, интересней было. Весело было, согласись. А теперь скучно.
– Кроме больницы, еще много интересного есть, ради чего стоит жить: дети, любовь, путешествия, вкусная еда, в конце концов. Суши, например. Очень даже вкусно. Но тебе теперь это все равно.
Дед махнул рукой:
– А, прекрати! Дети, суши, любовь. Все одно помираем в одиночестве.
– Да кто бы это говорил! Какая же ты неблагодарная сволочь, дед, честное слово. А ты-то с кем помирал? Или уже забыл, кто тебе глаза закрывал?! Я тебя вообще не узнаю, просто ты – не ты.
– Ладно, не обижайся. Я очень даже тебе благодарен. Но все равно все ж помрем. Жизнь-то одна. Потому нельзя ее на детей или на карьеру мужика полностью разменивать.
– Да никто и не разменивает. Нашел тоже курицу-наседку, я бы еще поняла, если бы кукушкой назвал меня. Это хоть как-то обосновано.
– Так тогда чего получается, любовь, значит, и есть смысл? Оказалась важнее, чем белый халат, так, что ли?
– Может быть, и так, может, я и ошиблась, но ни о чем не жалею. Я живу там, где живу, и в тех обстоятельствах, в которых мы все здесь живем. Каждый сам делает выбор.
– Эх, дурочка. Думаешь, это у вас всегда будет все, как на костре, пылать? Не, не будет. Хорошо, если, как люди, потом сойдетесь. А если нет – вдвойне обидно. Где ж твоя больница-то теперь? До пенсии будешь ритуальные танцы в чужих ординаторских танцевать, что ли? Неправильно это.
– Иди к черту! Я давно уже тебе сказала: оставь меня в покое. Я тебя такого, как сейчас, видеть не хочу. Больше не смей являться.
Дед опять засмеялся дурацким издевающимся смехом.
– А что сделаешь-то?
– Буду Иркины таблетки по полпачки на ночь заглатывать, вот и все.
– Ой, не смеши! Сама-то что говорила: «В таблетки не верю, верю в человека и больше ни в кого – ни в бога, ни в дьявола». А сама…
Я не стала ждать окончания тирады и запустила в него маленькой прикроватной табуреткой, потом ринулась с желанием вцепиться в худые плечи и вытрясти силой из его головы всю эту пакость. Но силуэт растворился быстрее, чем я успела приблизиться, и мои руки утонули в пустоте. Стало страшно, темно, и все вокруг потерялось.
Утром в комнате царил жуткий холод: окно оказалось разбитым.
Славка тоже проснулся, видно, замерзнув, даже будучи под одеялом, и поднял на кровать мое окоченевшее тело. На часах было около шести утра.
– Ленка, ты че, опять лунатила… Черт, как ты окно-то разбила? Оно же двойное… И я дурак, даже не проснулся. Вот это, блин, конец трудовой недели! Твою мать, надо позвать Асрян. Прямо сейчас.
