Ляскин не смотрел мне в глаза, только теребил свой телефон, который резко кочевал из переднего кармана брюк в руки и обратно. В голове закрутилась мысль, что он записывает меня на диктофон. Тон был такой официальный, как будто Николай выступал на летучке Фонда:
- Ну и что думаешь по этому Туровскому? Запугали там всех у него или заплатили хорошенько?
- Как сейчас это можно предполагать, ничего же непонятно.
- (Настойчиво) Думаешь, заплатили?
- Ничего нельзя исключать.
- Наверное, квартиру дали, озолотился парень.
- Коля, для меня это большой шок, как и для всех, кто переживает за ситуацию и кого это коснулось.
- Поедем его искать вечером, к нему домой.
- Давай, поедем.
Последующее собрание с московской командой прошло еще менее красиво. Ляскин жутко перегнул, это отметили многие сотрудники, в частном, разумеется, порядке. Обстановка больше не благоволила к искренним размышлениям и свободным оценкам. «Загреметь» в соучастники к теперь уже преступнику, а не герою, Туровскому стало легче легкого. Тем временем собрание упрямо пародировало какую-то комсомольскую экзекуцию или оруэлловскую «пятиминутку ненависти», с публичным осуждением, пылкими речами комсорга и фанфарным торжеством единственно правильной позиции. Ляскин тараторил пропаганду про «квартиру», «обогащение», «молодец какой». Оставалось торжественно добавить про «сегодня он мнение свое выразил, а завтра Родину продаст». Впрочем, до этого не дошло. Хотелось закрыть глаза, мотнуть головой и вернуться назад в свой 2017-й, вновь на сказочную и романтическую дорожку к «прекрасной России будущего». А эльфийская дорожка превращалась в привычные российские выбоины.
В конце собрания с Ляскиным бабахнула шутка, которая сразила всех: «В следующий раз, если кто провернет подобное, процент мне закидывайте». От таких «шутеек» приличный человек поморщится. В этих словах было всё - ненависть, недоверие и какая-то зацикленность на деньгах. Что тогда стало с Ляскиным? Защитная реакция, усиленная внутренними передрягами в федеральном штабе и предвзятым отношением Волкова? Очень хочется думать именно так. Даже сейчас.
Мое же положение в штабе сильно ухудшилось. Про те реформы и проекты, которые я задумывал для дальнейшего развития волонтерского сообщества в Москве, можно было позабыть. Почта стала пустеть. Руководство и федеральные менеджеры перестали со мной общаться. Ляскин погрузил штаб в изоляцию. Ситуация развивалась по суровому закону бюрократической системы - система назначила виновного, ответственные перекрутили гайки, а реальных выводов никто не сделал. С другой стороны, личный энтузиазм внутри продолжал гореть. Сильно спасало отсутствие вождизма в себе и в команде. Для нас Навальный был поводом набираться опыта и работать с новыми людьми, строить гражданские институты, развивать общество из свободных людей, развиваться самим. Оседлать беса кампании, бестолково упершегося в искусственную шумиху вокруг одного человека.
Тем временем приближался август. Штаб продолжал скитаться по анти-кафе, но новое помещение было наконец-то найдено. Нашлись собственники, которые, видимо, не слышали о наших прошлых злоключениях или просто повелись на клиента, способного в кризис оплачивать достаточно высокую стоимость аренды. Меньшее по размерам, чем прошлое на Садовнической набережной, но уютное и компактное, в два этажа, да еще в таком статусном месте. Местность по улице Гиляровского, где теперь располагался штаб, называли «политическим кварталом». Совсем неподалеку от нашего дома №50 располагались центральные штабы «Единой России» и КПРФ. Навальному это соседство польстило, он остался очень доволен местом. Как бы наш кандидат ни старался отрицать текущую политическую систему РФ, ему очень нравилось находиться в конкуренции с ней, пытаться навязывать ей борьбу, быть рядом, по соседству. Чтобы она знала, что вот он Навальный - он тоже существует. Схлынула новая волна сторонников, та самая «молодежь из ютуба», но в головах опытных сотрудников, бывалых и пожилых активистов, у самого кандидата никуда не исчезли привычные рефлексы от постоянных поражений и ощущения своей «политической карликовости». Любая близость к властям предержащим радовала и давала ощущение уверенности в себе.
Открытие второго штаба планировалось провести с торжественной помпой. Федеральное руководство, вошедшее в ритуальный раж устраивать публичные церемонии и что-то открывать, очень хотело блеснуть в Москве перед большим скоплением лояльной прессы. Волков готовился стать главной примой. По Навальному было решено, что формат слабоват для персоны его уровня, ведь людей может собраться немного, поэтому нечего ему терять время. Конечно, невозможно себе представить, чтобы Навальный образца 2013 года поступил похожим образом. Даже короткое выступление, минуток на пять, подняло бы дух редеющим московским волонтерам. Но Навальный поддался решению не ехать.
