Про молодых сотрудников московского штаба можно смело сказать, что они жили и горели на работе, трудясь на износ. Мотивировать их было не нужно. В то же время нельзя сказать, что они так корпели сугубо за Алексея Навального. Нет. У них было всё в порядке с самодостаточностью и личными целями. Они совершенствовались, заполняли внутренний политический вакуум, очень правильно использовали кампанию для собственного роста, при этом думая более глобально, чем «Навальный наш вождь». Николай Касьян, Алена Нарвская - совсем молодые активисты, которые здорово выросли на кампании, вытягивали организацию серьезных кейсов, обеспечивая работу городской сети координаторов и волонтерских чатов, запуская по тридцать-пятьдесят точек в агитационные воскресенья, которые мы ласково прозвали «дни шара» в честь красного шара «Навальный-2018», призванного заменить традиционный куб с баннерами.
Исключение в коллективе составлял только юрист Дмитрий Волов, воспринимавший своё место в кампании как возможность отдохнуть от томной рутины в ФБК, где он долгое время сидел с перерывами на вынужденные отлучки в Европу. Якобы, его преследовали спецслужбы за раннюю политическую деятельность, что больше походило на красивую сказку. В отличие от остальных, Волов был «истинно верующим» адептом Алексея Навального ещё с основания Фонда борьбы с коррупцией в 2011 году. За веру в «вождя» система его держала и никогда не обижала. При этом вера в «сакральность» лидера каким-то образом сочеталась у Волова с мечтой грамотно свалить в Европу и вести там сидячий образ жизни в очередном безжизненном фонде. В России таким не жилось, всё русское вызывало у них едкое отвращение, кругом была «кровавая гэбня» и «путинские ватники». Волов гордился дружбой с «самим» Георгием Албуровым и с известным американским мотом и бесполезным «грантоедом» Олегом Козловским, которого уважал за умение эти самые гранты получать.
Кампания потихоньку катилась дальше, но внятной стратегии от руководства так и не было. После потери специально заказанного «миллионного тиража» газет с листовками начался привычный дефицит материалов. Окружные координаторы, наше московское ноу-хау, постоянно недополучали листовок. Богатый на задержания «уикенд» подкинул работы еще на целую неделю. Я настоял на том, чтобы запустить комплексный обзвон по всем пострадавшим участникам «субботника» — проконсультировать их и справиться о положении дел. Всем задержанным еще предстояли суд и обжалование. Самое интересное, что федеральный штаб таких задач не ставил. Иван Жданов поступил в своих привычных традициях: юридический отдел создал почту, на которую должны были писать сами пострадавшие. Почта была новая, ее никто банально не знал, да и не все понимали значимость обжалования протоколов.
Пока шли таинственные и бесплодные попытки Ляскина найти новое помещение, штаб скитался по различным анти-кафе. Обстановка была совсем не рабочей, но у ребят хватало внутреннего стержня не сдуваться совсем. Невольно шли сравнения этой кампании с предыдущими. Все отмечали полное отсутствие стратегии, непостижимую для логики временную растянутость, отстраненность федерального штаба и его кадровую грузность. Решения принимались неделями, царила неразбериха и текучка людей — в итоге процветала местечковая бюрократия на всех уровнях управления. Один из молодых, но повидавший избирательные кампании сотрудник как-то вывел такой вердикт: «Пожалуй, самая важная, но худшая по организации кампания, в которой я участвовал». Звучало как преждевременный приговор.
***
«Казус Туровского» случился в самый разгар июльского застоя, 13 числа. Человек, про которого все забыли, превратился на пару дней в шаровую молнию, взбудоражившую уснувшее болото. Пропавший из поля зрения человек неожиданный вернулся с обескураживающим по эмоциональному драматизму постом на своей странице в Facebook.
Реакция в Фонде была истинно чиновничьей, в худшем понимании этого явления. Начались судорожные поиски виноватых. Волна пошла с самого верха и до низа. Навальный рвал и метал. Александр Туровский тут же превратился в обычного волонтера, с которым, вроде, что-то случилось. Лить грязь сразу не решились, Навальный тогда прислушался к окружению и начал корчить из себя радушного парня: «Мы любим и ждем, Александр, скажи, если что-то случилось».
