На внутренней кухне, без сторонней публики, Навальный полыхал: «Что он себе позволяет? Да кто он вообще такой? У него было три адвоката, я ему звонил, заткните его или пусть срочно даст опровержение. Ищите его и исправляйте, как хотите!» Кто видел Навального в кулуарном гневе, тот нервно вздрогнет при описании этой ситуации. Кто не видел, просто представьте себе шатающегося в натуральной истерике взрослого дылду, не способного вас ударить, но кинуть чем-нибудь или едко обозвать вполне способного. Вероятно, такой гнев был вызван собственным ощущением Навального, что в ситуации с Туровский не доработал лично он. «Продинамив» суд, по слухам, порядком разозлившись на малое количество прессы у ворот спецприемника и встречающих активистов, и не встретившись с Туровским позже, в собственном кабинете.
После игнорирования целого списка новых политических «узников 26 марта» Туровский казался карманной мелочью. Его выпад обнажил все проблемы нынешнего Фонда, привыкшего к безропотности жертв собственной политики и повсеместному соглашательству сторонников. Публичная обструкция лидера была для сотрудников ФБК табу сродни религиозному, во многом именно поэтому Фонд так зашипел. На летучке федерального штаба все пожимали плечами и осуждали Туровского, каждый хотел «правильно» высказаться, желательно при своем начальстве. Неуязвимая система, которая всегда гордилась своей героической стойкостью перед внешними кознями, незаметно для себя «скурвилась» изнутри, в повсеместном лизоблюдстве перед начальником-вождем.
В ФБК начали судорожно искать крайнего. Навальный никак не мог допустить, чтобы такие прецеденты стали нормой. По всем признакам «крайним» был назначен я. Именно мне стали внезапно писать разные сотрудники Фонда и как бы невзначай уточнять, как такое могло произойти. Главный вопрос, который всех мучал: сколько ему заплатили? Как ни странно, этим вопросом не задавались волонтеры или обычные сторонники, грязь аккуратно полилась из штаба. Причиной был сам Навальный, через авторитетных сотрудников запускавший выгодную для атмосферы в коллективе версию. Кстати, расспросы от сотрудников носили далеко не мирный или гуманный характер. Таким образом люди просто пытались выслужиться перед собственным руководством, выведав для него какие-то детали.
Гораздо сложнее оказалось с регионами. Не просиживающие часами на «политических летучках», не попадающие под постоянную пропаганду люди не восприняли ситуацию как однозначное предательство со стороны Туровского. Пошли уместные вопросы: а почему так получилось? может, Навальный тоже в чем то виноват? Осторожный Навальный предпочитал лишний раз не общаться с региональными координаторами.
Очень удивил Николай Ляскин, подтвердивший болезненный тезис о том, что нельзя жить в обществе и оставаться свободным от него. Его телефонный звонок я запомню на всю жизнь, вероятно от того, что сам был в шоке и воспринимал всё очень остро. Тон Ляскина был непривычно агрессивен, груб и чувствовалось, что «крайним» назначен действительно я:
- Где Туровский?
- Я пытаюсь с ним связаться сейчас, как и все.
- Он не выходит на связь!
- Возможно от того, что ему обрывают телефон и пишут черти что.
- Его надо срочно найти! Делай, что хочешь!
Вспоминая тот этап, невозможно не отметить ментальное различие между федеральным штабом и нашей московской командой. Мы были пусть маленьким, но горячим и быстрым ручьем, всегда находившим путь дальше. Федеральный же штаб напоминал сонный грузный пруд, бережливо окруженный бетонным забором твиттера, воткнутым впритык к самой воде. Находясь в трудных условиях, без рабочего помещения, но в постоянном и плотном контакте с людьми, без падкого на лесть начальства под самым боком, без обедов на три часа и обязательных выходных, но с чувством гражданского долга, молодецкого азарта, страстной одержимости в переменах — московская команда во всем отличалась от тихого и размеренного офиса главного штаба. У нас вождизм во всем проигрывал самодостаточности и духу командной работы. За это наш штаб откровенно недолюбливали «волковцы», полностью перенявшие манеру работы и симпатии у своего патрона - торжество пустой статистики и красивые лозунги про «кровавый режим» в любой ситуации. Мы были разные. Комок интриг против нас рос. Было понятно, что скоро эти ребята попытаются нас окончательно выжить и заменить собой.
Вскоре после телефонного состоялся и личный разговор с Николаем Ляскиным по поводу Туровского, после которого можно было смело сказать, что Фонд в моих глазах провалил импровизированный экзамен на человечность. В последующие месяцы я всё чаще и чаще возвращался к его содержанию, моральные метания между общественно-политическим долгом и внутренними угрызениями совести от этого становились только тяжелее. На разговор меня пригласили публично, с характерным акцентом и эмоциональным окрасом, чтобы ни у кого из команды не осталось сомнений, кто виноват и что с ним будут делать.
