Но подозрения Легиона оказались верны, теперь уже и Чалл оказался на нижнем этаже и успел лицезреть это чудовищное побоище. Из последних сил пытаясь контролировать себя, он дал волю своей магии ветра и выпустил мощный порыв в строну Лео. Тело того, как реакция на это, лишь неестественно изогнулось и бросилось в сторону. Будто он сейчас был лишь пустой, безжизненной куклой, а умелый мастер лишь потянул его тело за ниточки. После этого рывка в руках он уже сжимал четыре клинка, что отличались от тех, что Чалл видел раньше. Точнее сказать, один из них, как показалось ему, был оригиналом для всех предыдущих копий, а вот три других были абсолютно новыми. О их силах он ничего не знал, но времени на анализ его противник давать не собирался: Лео одновременно выбросил их все, целясь поразить все конечности Чалла. Он же ответил на это, призвав вихрь меж своих ладоней, затем для дополнительной силы и ускорения, Чалл раскрутил свои руки и выпустил дикую стихию ветра. Этого оказалось достаточно, чтобы снести засосать клинки и сбить их с прежнего направления. Но противник не был дураком, и прикрываясь этой атакой уже несся на Чалла, видимо желая в последний момент призвать новый клинок и ударить. Но из-за усталости он был слишком медлительным, а потому Чалл планировал успеть атаковать первым, выстрелив концентрированным потоком воздуха и пальца. Чего он совсем не ожидал, дак это того, что Лео в последний момент схватит его сжатую по форме пистолета кисть и не переведет выстрел вверх, подняв её. Этот план же был похож на самоубийство! Чалл схватил его за руки в ответ, а потому теперь ему оставалось лишь рассечь его мощным пинком, усиленным магией ветра, пока тот не способен передвигаться. Но тут пальцы Легиона с силой сжали его, будто отдавая команду. Это были четыре пальца правой руки.
Успев осознать только это, Чалл принял на себя последовательный удар четырех клинков Легиона со спины. Так этот наглец каким-то образом смог скрыть эти клинки от Чалла, а еще и загнать их ему за спину. Или Чалл сам снес их вихрем ровно в слепую зону? В любом случае, как же он был наивен, желая в одиночку победить этого монстра. Ведь глаза Легиона сейчас будто не принадлежали его юному телу: они были полны всепоглощающей пустоты, которую встретишь только у закаленных ветеранов. Сколько же боли он успел пережить, чтобы стать таким столь рано?
Четверо мертвы, но остался и еще один. Своей походкой живого мертвеца Легион, наконец, смог добраться до Утера, который теперь сжался в углу, истекая кровью, но до сих пор упорно стараясь выжить.
– У меня для тебя всего три вопроса. Ты хочешь жить? Тогда скажи мне, наконец, кто стоял за всем этим, а еще скажи, где их найти – глаза Легиона, когда он говорил это умирающему магу огня, смотрели прямо на него, и в них Утер видел лишь пронзающую сталь, холодную, как лед.
– Чертов монстр! Если ты сейчас здесь и жив, значит, им не удалось тебя победить. Прочь от меня, не приближайся, я ничего тебе не скажу и говорить не… – Утер почти вопил от страха, но тут заметил, что юноша совсем уже не держит себя на ногах.
Ему нужно было лишь собрать в себе последние силы и выстрелить в него огнем. Но почему-то он больше не ощущал прежнего тепла на кончиках своих пальцев. А затем это ужасающее чувство распространилось и дальше, полностью покрывая его тело и погружая в холодный ад смерти. Легион же, перед тем как окончательно потерять сознание, успел лишь слегка отбросить свое тело в сторону. Теперь потихоньку собирая дыхание, он лежал на полу его прежнего дома, его глаза наполнились слезами. Вместе с ними из его тела также хлестала и кровь, но запачканные им в этой крови друзья отчаянно старались помочь ему и оставить в живых. Он так и не смог до конца понять, как они смогли простить ему такое, а потому к прежней скорби добавилось и чувство вины за совершенные зверства. Но это ненадолго, ведь как только он снова проснется, то ему вновь придется погрузиться в кошмар реальной жизни, а, значит, и снова заключить контракт с демоном внутри своего сердца.
В этот раз он проснулся совсем не как привык раньше это делать: как бы сильно он не уставал, или как бы плохо ему не было, всё это рукой снимало, когда он оказывался в своей любимой комнате и обрушивался на свою мягкую кровать. Это уже давно сыграло с ней злую шутку, а потому сейчас она трещала при каждом его движении, но он всё равно её любил. Хотя не стоит тут расписывать тирады лишь об одной чахлой кровати, с такой же силой он любил и весь приют. Не то что бы это сейчас стало для кого-то откровением, но он слишком редко вот так в голове проговаривал у себя подобное. А потому сейчас, когда он говорил это в последний раз, глядя, как догорают эти массивные останки прежнего университета, которые были превращены его новыми жителями в нечто совершенно иное, он не мог скрыть слёз на глазах.
