— Они несколько часов поливали нас свинцом и осыпали стрелами, а мы толком понять не могли, откуда ведется огонь. Капитан послал вперед стрелков — и мы пробились к старой станции дилижансов. Она сложена из камня — укрытие отличное, да только воды там нет. Сперва отмахать шестьдесят километров, а потом шесть часов сражаться — и всё на одной кружке кофе. Мы чуть не сдохли. Но надо было сражаться. Мы знали: не доберемся до речки — считай, мы трупы.
— А как же гаубицы?
— Пока мы их сняли с мулов и собрали, уже стало смеркаться. Потом одна из них перевернулась. А расчет другой гаубицы отступил в укрытие — апачи палили так, что хрен высунешься.
Прибежал сержант, на ходу заправляя рубаху в брюки.
— Боже всемогущий, — покачал он головой, принимаясь застегивать мундир. — Что случилось?
— Апачи убили подо мной коня. — Тиль без сил опустился на бревно.
— Мы решили, тебе крышка.
— У апачей однозарядные мушкеты, а у меня винтовка «генри». Она помогла мне держать их на расстоянии. К вечеру у меня подошли к концу патроны. Я решил, раз уж все равно погибать, последний оставлю для себя. Ну а предпоследним угощу кого-нибудь из краснозадых. Я выбрал самого здорового. Настоящий великан со взорванной курицей на голове;
— Со взорванной курицей? — не понял сержант Мейнард.
— Ну… там у него перья во все стороны торчали. Я как увидел, вспомнил про своего старшего брата. Он однажды взял большущую шутиху, привязал к одной из наших кур и подпалил запал. Ну и всыпала же ему мама за это…
— Ты попал? — Рафи догадался, о ком из апачей идет речь. Ему вспомнилось, как Красные Рукава всякий раз выпрашивал у него табак и спички. И еще он подумал о том, как жестоко обошлись с вождем старатели в Пинос-Альтосе. Однако, несмотря на это, Рафи не мог вызвать в себе сожаление при мысли о гибели вождя.
— Я попал ему в грудь, и дружки его куда-то утащили. Я слышал, как они скачут прочь. Я снял шпоры, собрал вещи и со всех ног кинулся сюда.
— Теперь мы знаем характер местности, врасплох нас уже не застанешь, — промолвил сержант. — Завтра мы покажем, на что способны гаубицы. Разрывные снаряды Генри Шрапнеля заставят Кочиса пожалеть о том, что он появился на свет.
Крадущий Любовь тихо похрапывал за каменной стеной. Говорливый и Мухи-в-Похлебке крадучись приблизились к свернувшейся на одеяле Лозен и присели на корточки.
В призрачном лунном свете девушка не моста разглядеть их лица и руки, но знала, что друзья, как и она сама, перемазаны пороховой сажей. Весь день Лозен стреляла из мушкета, и ее мучила жажда, которую не удалось бы утолить парой глотков воды, оставшихся в ее фляге. Язык стал как одеяло, а в горло будто насыпали репейника.
Во время боя она потратила много воды, пытаясь остудить замок и ствол мушкета, но стоило воде соприкоснуться с металлом, она, шипя, испарялась. Лозен заряжала и стреляла — в этом была некая упорядоченность, совсем как в работе по возведению каменных укреплений, вот только жара мучила куда сильнее. Даже сейчас, в ночной прохладе, Лозен не могла забыть мушкет, жгущий руки, словно раскаленные угли.
Она села, завернувшись в одеяло, а Говорливый и Мухи-в-Похлебке привалились спинами к стене.
— Синемундирник попал Старику в грудь, — тихо произнес Говорливый.
Лозен почувствовала, как по спине прошелся холодок. Красные Рукава встал во главе своего племени еще до ее рождения. Ее брат Викторио, Тощий, Чейс, Локо и даже Длинношеий в Мексике полагались на мудрость и советы могучего вождя.
— Где он? — спросила она.
— Его люди решили отвезти Красные Рукава к бледнолицему лекарю в Ханосе.
— Кто-нибудь из его отряда остался?
— Нет, все уехали. — Говорливый выдержал паузу. — Некоторое время назад фургоны синемундирников добрались до каменного жилища. Разведчики сказали, что путь повозок не составило труда отследить по павшим в дороге лошадям и мулам. Фургоны все же дотащились до цели.
Все апачи прекрасно понимали, что в фургонах, скорее всего, пули, порох и прочие припасы для синемундирников. Лозен знала, что у Говорливого не осталось ни стрел, ни пуль. Под конец он швырялся в синемундирников камнями, а когда это не остановило солдат, бросился на них с ножом. Воины стали называть его Кайтеннай — Сражающийся без Стрел.
Пули и порох подошли к концу почти у всех, и лишь у немногих еще оставалось несколько стрел. Никто не думал, что потребуется столько пуль, чтобы прикончить синемундирников.
Посовещавшись с Чейсом, вернулся Викторио. Он сел рядом с Лозен, обхватил руками подогнутые ноги и тихо затянул боевую песню. Под нее девушка и уснула, привалившись к стене. Она проснулась перед рассветом, разбуженная перекликающимися песнями металлических рожков и дудок синемундирников и рокотом барабанов.
