– Уточним. Если было – зачтем как исполнение божьей воли.
Заседатель издал гуркочущий звук и кивнул дьяволице, приказывая продолжать. Та взяла другой лист и забубнила:
– Также из праведных поступков. Дважды поделился с братом мороженым и один раз – шоколадкой. Один раз по собственной инициативе вымыл посуду и не похвастался. Четырежды подавал милостыню нищим, в общем счете на сумму восемнадцать рублей сорок две копейки…
Заседание тянулось долго и было ужасно нудным. Черти не торопились. Скрупулезно разбирали каждый чих, каждый шаг подсудимого. И дела его были явно плохи – серьезных-то преступлений он не совершал, но мелких гадостей и подлостей наделал целую гору.
В то же время хорошего от него мир видел ой как немного…
Наконец бесконечное перечисление подошло к концу. Заседатель плямкнул жирными губами, закатил глаза и медленно прогудел:
– Зла сотворил… на семьдесят шесть лет ада. Добра сотворил… на пять лет снисхождения. Страданий перенес… на три года снисхождения. Итого… шестьдесят восемь лет и один месяц…
– Че так много-то?! – истошно взвыл таксист.
– …с отбыванием в Третьем Круге с правом через двадцать четыре года перейти во Второй. Нет ли возражений?
Бесцветный дух в углу чуть заметно мотнул головой.
– А если бы добра было больше, чем зла? – шепнул Данилюк Стефании.
– Тогда бы отправили наверх.
– В Рай?
– Щас, разбежался. К вам, в Чистилище. Проверять на грехи помыслов.
– О как… а страдания тут при чем?
– Ну если ты при жизни уже страдал как-нибудь – от болезней там или еще от чего, то это тоже в зачет идет, – объяснила Стефания.
– То есть если я простудился – это наказание свыше, что ли?
– Если ты простудился – это потому что без шапки зимой ходил. Но в зачет идет.
Пока они шептались, заседатель закончил назначать наказание таксисту и вызвал следующую подсудимую. Волынцеву Екатерину Ефимовну, семидесяти одного года, русскую, железнодорожную проводницу на пенсии. Снова потянулось монотонное зачитывание скверных и добрых поступков, но закончилось оно быстрее, чем у таксиста. Проводница оказалась бабкой несимпатичной, мелких грехов сотворила изрядно – брала взятки, подворовывала, тиранила мужа, обижала дочь… но итог был все же менее плачевен.
– Зла сотворила… на сорок шесть лет ада, – прогудел наконец заседатель. – Добра сотворила… на шестнадцать лет снисхождения. Страданий перенесла… на десять лет снисхождения. Итого… двадцать лет и три месяца с отбыванием во Втором Круге и правом через девять лет перейти в Первый. Нет ли возражений?
– Есть, есть!.. – завопила проводница, бросаясь к трибуне. – Гражданин судья, как же так?! За что же?! Я же покаялась!
– Кому? – уставил на нее чугунный взгляд заседатель.
– Батюшке! Перед смертью! Вот, вот, они свидетели! – ткнула проводница пальцем в Данилюка и Стефанию. – Вот эти двое – были там, все видели!
– Она прошла обряд соборования, – подтвердила Стефания.
– Да, у нас есть об этом запись, – подтвердила и дьяволица. – Вот здесь, в самом конце.
– Понятно, понятно… – сложил ручищи на груди заседатель. – Раскаялась ли она в своих грехах?
– Сказала, что раскаялась.
– Раскаялась ли на самом деле?
– Нет.
– В таком случае еще и грех лицемерия, – довольно сказал заседатель. – Еще три года сверху.
От воплей обманутой в ожиданиях бабки заложило уши. Приставы подхватили ее под руки и поволокли прочь. Следующие девять лет ей предстояло провести в адском поезде – на боковой полке возле туалета.
– Надо же как, – проводил ее взглядом Данилюк. – А я слышал, что покаяние у христиан все… э-э-э… списывает.
– Ну да, как же, – фыркнула Стефания. – Это была бы [цензура] брешь в системе. Сам прикинь.
– То есть это вообще не работает?
– Ну… у нее – нет. У нее это был просто способ самооправдаться.
– В смысле?
– Ну в смысле… Люди же ведь на самом деле не любят чувствовать себя подлецами. Неприятно это. Стыдно как-то. Есть, конечно, такие, у кого совесть атрофирована начисто, но это клинические случаи. А большинству таки не нравится, когда на душе висит что-нибудь эдакое. А как от этого груза избавиться?
– Ну… не совершать подлостей? – предположил Данилюк. – А если все-таки совершил – попытаться как-то исправить?
– Это проще всего. Но люди не ходят простыми путями. Поэтому они предпочитают творить всякое дерьмо, а потом как-нибудь усыплять совесть. Придумывать себе оправдания, аргументы в свою пользу… удивишься, какую иногда сложную философию выстраивают, чтобы просто оправдать собственную гнильцу. Ну а некоторые предпочитают как-нибудь откупаться. Мол, дерьмо-то я сделал, но я вот сейчас свечку поставлю, храму денежку пожертвую – и вроде как все, снова чистенький.
– Но это не работает… – повторил Данилюк.
