– Работает, но не так, как некоторые это представляют, – уточнила Стефания. – Раскаяние не отменяет грех, а только смягчает его. Списывает часть наказания. И только в том случае, если раскаялся искренне. Не из страха перед адом, а искренне пожалел о том, что натворил. Осознал, что это было неправильно. А если просто типа извинился – тебе еще и сверху добавят, чтоб не пытался [цензура] систему. У нас тут таких хитро[цензура] не любят.
Следующим тройка судила деда Мишаню. За время ожидания тот успел сбросить с плеч груз прожитых лет, оборотиться потертым, но крепким мужичком лет сорока и начать строить глазки дьяволице. Зачитывая список его грехов, та чопорно поджимала губы.
В сравнении с таксистом и проводницей Коробьин Михаил Георгиевич оказался не таким уж и плохим дядькой. Просто лодырь и ловелас, любил выпить и побузить. Через слово матерился и страшно много курил.
Удивительно, что он дожил аж до девяноста пяти. Судя по данным тройки, бухал он по-черному, а курил практически безостановочно. В общественных местах. На остановках. На пешеходных переходах. Шел в толпе и дымил как паровоз.
Именно это ему и поставили в вину. Не курение само по себе, а безразличие к окружающим. То, что принуждал их к пассивному курению.
Сам по себе каждый подобный поступок – ничтожный грех, микроскопический. Но он делал это всю жизнь, многими десятилетиями, так что в совокупности набралось изрядно.
Плюс, понятно, множество других мелких грешков. Очень мелких, зато в огромном количестве.
– Зла сотворил… на пятьдесят шесть лет ада, – подытожил заседатель. – Добра сотворил… на тридцать девять лет снисхождения. Страданий испытал… на два года снисхождения. Итого… пятнадцать лет и три месяца с отбыванием во Втором Круге и правом через четыре года перейти в Первый. Нет ли возражений?
– Никак нет! – весело ответил дед Мишаня, посылая дьяволице воздушный поцелуй. – Пятнашка так пятнашка! А как наказывать будете, гражданин начальник?
– Поджаривать в огромной пепельнице, – сказал заседатель, на секунду задумавшись.
– [Цензура], вот это ни [цензура] себе! – хохотнул дед Мишаня.
– А всякое изреченное слово бранное будет превращаться в собачью фекалию, кою грешник повинен будет съесть устами, – добавил заседатель.
– Намек понял, молчу, – прижал пальцы ко рту дед Мишаня.
Работница почты отделалась и того легче. Ей дали всего восемь лет и десять месяцев, причем сразу в Первом Круге. В одном из самых пустячных мест – Вечной Очереди. Там ей предстояло банально ожидать окончания срока.
Стоя.
Есть один стул, но он сломан.
Ну а мягче всего отнеслись к актеру. Служитель Мельпомены Гнилосыр-Бестужев ничем особенным за свою жизнь и не провинился. Самым тяжким его грехом оказалось нежелание признать свою бесталанность. Он был откровенно скверным актером, прекрасно это понимал, но все равно продолжал выступать, портя своим присутствием спектакли и настроение зрителям.
Оказалось, что за такое в Аду тоже наказывают, хотя и не слишком сурово.
– Итого… шесть лет и одиннадцать месяцев с отбыванием в Первом Круге, – подытожил заседатель. – Нет ли возражений?
Бесцветный дух, как обычно, молча помотал головой. Он явно присутствовал только для протокола.
– А муку ему организуйте… мм… – на секунду задумался заседатель. – Отправьте-ка его в Зал Скорби. Пусть пребывает он там и взирает, как на сцене кривляется урод с дредами, засунувший в нос виноградины и напевающий мерзким голосом «блюбеди-блюбеди».
– И так шесть лет?.. – простонал актер.
– Шесть лет и одиннадцать месяцев.
– И без антрактов?..
– Антрактов… Хе. Ну хорошо. Да будут грешнику антракты через каждые двенадцать часов. И да будет в антракте показываться ему «Кавказская пленница».
– Вы неожиданно милостивы к нему, господин… – удивленно молвил чертик.
– Ремейк!!! – прогрохотал заседатель.
– Нееееееееет!!! – схватился за голову актер.
Данилюка аж передернуло. Даже для Ада это было чересчур жестоко.
– А у вас тут… оригинально, – сказал он Стефании.
– Инновационный отдел постоянно придумывает что-то новенькое, – пожала плечами та. – Надо держаться на волне, если не хочешь отстать от конкурентов.
Понурого актера увели. Данилюк со Стефанией расписались в акте приемки и свидетельства. Данилюк еще раз пробежался взглядом по срокам их клиентов и спросил:
– А это не слишком много за такие мелкие грехи?
– Так торопиться-то теперь некуда, – ответила Стефания. – Впереди вечность. Да и потом, за мелкие грехи и наказания мелкие. Или короткие. К тому же у нас тут куча всяких сокращений сроков – за чистосердечное раскаяние, за ходатайство сверху или от смертных… Многие уходят раньше.
– А позже?
– Тоже бывает. Если усугубляешь. Некоторые вообще навсегда остаются.
– А сколько вообще за что дают? Вот за убийство, например?
– До ста двадцати лет. Конкретный срок высчитывается по ситуации. Жертва, мотив, смягчающие или отягчающие обстоятельства.
– А аборт считается убийством?
