На меня пахнуло его дыханием. Он явно пропустил две-три рюмки, а в его привычку, безусловно, не входило пить по утрам. Вполне возможно, он был взволнован еще больше меня.
Вскоре Ховард отбыл на обед с одним из своих уругвайских друзей.
— Буду держаться намеченного курса, — сказал он мне на прощание. И словно желая показать свое доверие, вышел из кабинета, оставив меня там. Это было необычно. Как правило, он запирал свою дверь. Теперь же он оставил ее приоткрытой, так что Нэнси Уотерстон со своего места вполне могла увидеть, если я стану шарить по его ящикам. В эту минуту в запертой кабине зазвонил непрослушиваемый телефон.
— Нэнси, — окликнул ее я, — вы слышите?
Она услышала не сразу.
— По-моему, — сказал я, — нам следует ответить. У вас есть ключ от кабины?
Ключ у нее был. Она сама отперла дверцу. Трубку она взяла уже после двенадцатого звонка.
— Да, — сказала она. — Он здесь. Кто хочет говорить с ним? — Пауза. — О, разговор секретный. О, боюсь я не знакома с правилами секретного разговора по непрослушиваемому телефону. — А сама пальцем тыкала в пространство между нами. «Это вас», — говорил ее палец.
— Я поговорю, — сказал я.
— Не знаю, кто вас спрашивает, — сказала она, прикрыв рукой трубку.
— Не беспокойтесь. Это вещь более обычная, чем вы полагаете.
— Я не знаю, кто вас спрашивает, — повторила она.
— Нэнси, я бы мог при необходимости сказать вам, в чем тут дело, но не скажу. Вы вмешиваетесь в то, что вам не по рангу знать.
— Хорошо, — сказала она и, передавая мне трубку, добавила: — Это женщина.
— Алло! — произнес я в трубку.
— Эта особа стоит с вами рядом? — услышал я голос Киттредж.
— Более или менее.
— Отошлите ее.
— Это не так просто.
— Все равно — отошлите!
— Нэнси, — сказал я, — это непрослушиваемый телефон. Так что я хотел бы говорить без свидетелей. Для этого такие телефоны и существуют.
— Они предназначены только для резидента, — сказала Нэнси.
— В его отсутствие полномочия возложены на меня. Речь идет о проекте, разработанном Ховардом и мной.
Нэнси отступила, но нехотя, подобно отливу, еще не готовому покинуть берег. Дверь в кабинет Ховарда она оставила приоткрытой. Я, в свою очередь, не спешил закрыть дверь в кабину. В данном случае Нэнси вполне могла обнаглеть, подобраться к кабине и приложить ухо к замочной скважине. А так, через две полуоткрытые двери, мы могли приглядывать друг за другом, я же говорил как можно тише.
— Можем мы спокойно поговорить? — спросила Киттредж.
— Да.
— Гарри, я так люблю читать ваши письма. Последнее время я вам не отвечала, но я так люблю читать то, что вы пишете. Особенно последнее письмо. Оно бесценно.
— У вас все в порядке?
— Лучше быть не может. Все повернулось на сто восемьдесят градусов. Я в великолепной форме.
Однако голос ее долетал до меня издалека, с большими колебаниями. О ее состоянии я мог судить лишь по тому, как невероятно быстро она говорила.
— Да, — сказала она, — я хочу получить ваше разрешение на маленькую, но вполне определенную уловку.
— Вы его получили, — сказал я. При том, как разрастались пропорции «жуткого упущения», как мог я отказать ей в чем-то малом?
— Я не готова сообщить Хью, что мы переписываемся, так как это чересчур его расстроит, но я прошу позволения сказать ему, что вас обеспокоил пикник с советским коллегой и вы решили позвонить в Конюшню по надежному телефону. Его не было, скажу я, и вы все рассказали мне. Мне разрешено занести в журнал подобный звонок de facto[106]. В таком случае вы сможете потом, вечером, поговорить с ним по этому прелестному красному телефону.
— Ваше предложение не годится, — сказал я, — прежде всего потому, что ваш звонок уже вызовет неблагоприятную реакцию. Если я не сумею придумать правдоподобного объяснения, я ни за что не сумею позвонить сегодня вечером по прелестному красному телефону, который, кстати, милая леди, находится в душной кабине…
— Не говорите слишком быстро, а то такое эхо…
— И во-вторых, потому, что я вам не верю. Я думаю, вы уже все рассказали Хью.
— Рассказала, — призналась она.
— Про мое последнее письмо?
— Нет, ни в коем случае про письмо. Про идиотскую записку Мазарова. Ваше письмо пришло вчера, да, вчера, в среду, и я сочинила, будто вы звонили в четыре часа дня, и Хью расстарался…
— Говорите медленнее. Вы сказали: «расслабился»?
— Расстарался, а не расслабился. Хью связался со своим источником в отделе Советской России, и Кислятина действительно с ума посходила. Милый мальчик, должно быть, вы чего-то перемудрили с запиской. Хью сообщил мне текст. Он совсем не тот, что в вашем письме. Кислятина, должно быть, пытается потратить на пот последнюю каплю гамма-глобулина…
— Помедленнее, пожалуйста.
— Чтобы получить свой последний кусок сала, ясно?
— Нет. — Пауза. — А как отнесся Хью к тому, что я наделал?
— Считает, что ваш природный инстинкт подпорчен небесной смолой.
— Небесной смолой?
— Гарри, так Хью выражает свое дружеское отношение. Это то, что Господь отобрал у дьявола. Небесная смола.
— Ну, Киттредж, я теперь совсем другого о себе мнения.
Однако веселый тон у нее внезапно исчез.